Трибуны ахнули разом, все кольца сразу.

— Пять тысяч! — охнул кто-то над проходом. — За одного?

— Только за живого! Только за целого! Кто убьёт его или покалечит, пойдёт в провал на корм вместе со всей своей роднёй!

Я нашёл Лиру на трибуне, над третьим кольцом. Она стояла, как все, но не ахала и не орала. Губы у неё шевелились. Считала что-то.

Ну да. Пять тысяч и дом на верхнем кольце. Таких денег здесь почти никто в руках не держал, и теперь половина воронки будет месяц спать с мыслями о верховом.

А за решёткой, в двадцати шагах, лежал песок, который пьёт Пустоту.

Всего три крупицы в моей ладони за одну ночь заметно убавили запас Пустоты. А тут песка целая яма, и хозяин этой ямы будет гонять его по мне весь бой. Пустота у меня идёт на маску и Систему, и запас в зародыше не бездонный. Если полог поплывёт здесь, под взглядом владыки, ловчих и зверя, который уже облизывает воздух над этим песком, то яма увидит в поваре не повара…

Глава 6

За мою голову обещают пять тысяч. У меня в кармане бирка на двадцать тысяч. Вчетверо дороже, и сойдутся они сегодня в одном круге песка.

Посмеяться над этим было некогда.

Ночью в кладовке я решил падать, подниматься всё медленнее и ждать, пока Дагр замахнётся для последнего удара. Хорошее решение. Для одинокой кладовки.

А Шмыг нёс свои три половинки сюда в кулаке.

Падать перед этим песком я не буду. Выйду и буду драться как есть, всерьёз, с первого движения. Креманка останется при мне на тот миг, когда Дагр окажется рядом и открыт.

— Бой до смерти! — объявил ведущий на дне воронки. — Победитель забирает всё, что было у проигравшего! И место Столпа Песка!

Рёв сверху пошёл такой, что из-под трибун посыпалась пыль.

— Дагр, Столп Песка! Пик третьей ступени! На этом песке остался Столп Песка, что стоял до него! И все, кто вызывал Дагра после!

Трибуны поднялись. Все кольца, одно за другим, снизу вверх.

— И Рамзи! Повар! Середина второй ступени!

Хохот сошёл сверху лавиной, и я дождался, пока он осядет.

— Победителя определит бой, — сказал я в воронку. — А не ведущий.

Дагр у спуска скинул плащ и расстегнул пояс. Из-под трибун к нему вышел широкоплечий Красный, принял плащ, перекинул через локоть и ухмыльнулся мне через яму.

Я развязал передник.

Переднику место на кухне, а на песке ему делать нечего. Отдать его было некому, так что я сам повесил его на крюк у решётки, а креманку, обёрнутую полотенцем, переложил за пояс, петлёй наружу. Бирка на двадцать тысяч ушла туда же.

Дагр сошёл на песок.

Я спустился следом.

Дагр смотрел на трибуны.

Я смотрел на Дагра.

Стены со дна казались выше, чем из прохода: три роста вылизанного камня, и зацепиться на них ногой негде. Поверху шла решётка из металла жилы, прутья толщиной с мою руку. Над решёткой начиналась воронка трибун и уходила вверх кольцами морд, а на высоком месте сидел владыка, и у его ног лежал ящер и водил языком по воздуху.

Песок был тёмно-красный и мелкий. Сапог уходил в него по щиколотку, а в двух шагах правее, у стены, я провалился до середины голени и вытащил ногу с усилием.

— Повар! — объявил Дагр верхним рядам, разводя руки. — Он кормит торговцев жареным мясом. У него есть зал, три стола и тряпка на поясе. Отнимите у него кухню, и что останется?

Трибуны подсказали, что останется, и подсказали дружно.

Давление легло мне на плечи, как в зале у жаровен, только здесь Дагр не сдерживался. Горло сжало, во рту стало сухо и горько от пыли. «Наживка Терпения» сняла ровно половину тяжести, как в тот вечер.

Вторая половина осталась и гнула меня к песку.

Середина второй ступени против пика третьей. Полторы ступени разницы, и они уже стоят у меня на плечах, а бой ещё не начался.

Значит, начинать надо не с боя.

— Дагр, — сказал я.

Он договаривал что-то про тряпку и не обернулся.

— Дагр! — я повысил голос, и крик хорошо раскатился под решёткой. — Ты посмотри на себя. Пик третьей ступени. Четыре Столпа в городе, и ты один из них. И ты собрал весь город, чтобы при всех убить того, кто младше тебя на полторы ступени.

Трибуны притихали кольцо за кольцом.

— Нашёл чем хвастаться, — сказал я. — Повар. Середина второй.

Дагр повернулся. Усмешка у него осталась, но из неё ушла вся лень.

— Чтобы прихлопнуть такую муху, — сказал он негромко, но услышали все, — мне хватит десятой доли силы.

Ну наконец-то.

Я засмеялся. Громко, от души, и мой смех над песком услышали тоже.

— Да? И кого ты тут обманываешь? — я обвёл воронку рукой. — Вот эти десять тысяч? Ты меня раздавишь полной силой, а потом скажешь, что вложил десятую. Кто здесь проверит? Кто у тебя тут проверяльщик, Дагр? Песок?

Тишина пошла вверх по кольцам.

Дагр молчал. Взгляд его ушёл от меня к рядам, к высокому месту и вернулся ко мне. Где-то наверху в этой тишине отчётливо хмыкнули.

— Проверяльщик, — сказал Дагр.

Он поднял руку, и над его ладонью воздух разошёлся. Из ничего в ладонь легла полоса металла жилы, в локоть длиной, тёмная, тяжёлая. На большом пальце у него тускло блеснуло кольцо.

Перстень-хранилище. Отметил и забыл.

Всего полос было девять. Выходя одна за другой, они ложились ему на предплечье. По каждой тянулся ряд рун, знак к знаку: десять штук, демоническое письмо, каждая величиной с ноготь.

— Девять полос, — объявил Дагр на всю яму. — На каждой десять рун. Одна руна забирает сотую часть моей силы. Одна полоса — десятую. Девять полос запрут девять десятых. Со мной останется одна.

Он опустил первую полосу на запястье, и металл сам пошёл по руке, обвился и защёлкнулся браслетом. Десять рун на нём вспыхнули разом, тускло-золотым.

Давление на мои плечи дрогнуло и ослабло.

Второй браслет. Третий. Руны вспыхивали десятками, браслет за браслетом, от кисти к локтю, и металл сам полз по его рукам, виток за витком.

На четвёртом пламя в корзинах у решётки выпрямилось и перестало приседать.

На шестом я вдохнул полной грудью, впервые с того момента, как сошёл на песок.

На девятом Дагр свёл руки, и все девяносто рун загорелись разом и больше не мигали. Горели они жадно, фитилём, дотянувшимся до масла.

Воронка взорвалась.

Трибуны орали и топали по камню так, что в корзинах подпрыгивали угли, и сквозь рёв пробивалось:

— Сам на себя надел! Сам!

— Девять десятых ради повара с тряпкой!

Пусть орут.

Где-то в верхних кольцах уже спорили о раскладах, и сквозь рёв пробивалось «двадцать к одному» и «брюхо, беги меняй». Касса ям, конечно, никому ничего менять не станет: ставки закрыты гонгом.

А Дагр стоял в двух шагах от решётки и ждал, пока воронка его дохвалит. Он получил своё: весь город видел, что Столп Песка слова на ветер не бросает.

И весь город видел, как он надел на себя девять браслетов, потому что повар задал ему вопрос.

Девять десятых. Плечам легко, дыхание своё, и против меня теперь одна десятая от пика третьей ступени.

С одной десятой уже можно драться.

Быстрее меня он остался и на десятой, и песок под ногами по-прежнему его. А у меня Первое море на хлысты, Второе на крайний случай и больше ни одного приёма, который можно показать при владыке. Начнём с того, что есть.

Я вытянул из ладони Нить.

Она пошла серебряным волосом, и я её тут же придержал.

Серебро. Людская сила, в лапе Красного, на глазах у владыки и его ловчих. Огонь, песок, кровь здесь растят сколько угодно. Серебра я в этом городе не видел ни разу.

Кровь, значит.

Только багровой силы во Втором море на рывок, от силы на два. Хлыст на ней не продержится. А серебро форму держит, но выдаёт.

Масло с водой не смешиваются, пока не вобьёшь одно в другое тонкой струйкой.

Тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Как у стойки, над плашкой.

Я пустил из Второго моря самую малость и повёл по Нити снаружи. Багровое легло на серебро плёнкой, как глазурь на нож. Из ладони вышел жгут толщиной с палец и длиной шагов в шесть. Только не тёмно-красный, как песок Дагра, а бледный, розоватый: серебро просвечивало сквозь тонкую кровь.