Получилось. Некрасиво, зато работало.

Пламя я держал в узде, глубоко, и жгут вышел чистым: ни фиолетовой прожилки, ни жара рядом с кожей. Первое море отдало первый глоток, Второе — каплю.

С ближних рядов заржали.

— Гляди, кровь-то у повара! Розовая!

— Жидкая, как помои! Такую и песок пить побрезгует!

— Труп, — уверенно сказал кто-то над самой решёткой. — Со светлой кровью на Столпа не выходят.

Пусть. Чем жиже моя кровь в их глазах, тем дольше никто не станет присматриваться, что у неё внутри.

Хлыст свистнул и пошёл Дагру поперёк груди.

Дагр качнул корпусом, пропуская жгут мимо, и тут я повёл кончик волей. Хлыст изогнулся в полёте, нырнул под его руку и зашёл с другого угла, в рёбра.

Дагр отклонился ещё на палец, и жгут прошёл впустую.

— Кровяной хлыст, — сказал он с интересом. — Жиденький, повар.

Он посмеялся и поднялся в воздух.

Просто поднялся и встал в двух ростах над песком. Под стопами пустота, руки опущены вдоль тела, и песок под ним даже не шевельнулся.

Я вытянул из второй ладони второй жгут и расщепил его у основания на два.

Три хлыста разошлись и ударили с трёх сторон сразу: два понизу, по ногам, третий сверху, по дуге.

Дагр ушёл от всех трёх. Уходил он высотой: падал на локоть, поднимался на два, скользил в сторону, и жгуты сходились там, где его уже не было. И смеялся.

— Ниже, повар, — посоветовал он сверху. — Ещё ниже.

Я гонял все три, менял углы и закручивал петли. Свист шёл над ямой без перерыва, жгуты хлестали воздух в пальце от его плеча, и каждый раз он оказывался на ладонь дальше. От работы заныло плечо и сбилось дыхание. Первое море ощутимо мелело.

Трибуны хохотали, встречая каждый мой промах рёвом в честь Дагра.

На высоком месте Варгот сидел неподвижно и смотрел на нас без всякого выражения. Ящер у его ног водил языком над ямой.

Девяносто рун на Дагре горели, и ни одна не мигнула.

А он ни разу не ударил в ответ.

Почему?

Я перенёс вес на левую ногу.

Стопа ушла вниз.

Песок потёк в мой след со всех сторон сразу, тонкими струями, и затянул ногу выше щиколотки. Я рванул вверх, и песок пошёл за мной, обжал голень и потянул обратно, вниз.

Песок его слушается и течёт, как вода, куда он скажет. Лира предупреждала.

Он бил в ответ с самого начала. Только не по мне, а мне под ноги.

Я ударил хлыстом в песок и получил облако пыли. Со второй ноги опора уходила тоже. До стены было четыре шага, а ногами я до неё теперь не доберусь.

И через стопу, оттуда, где песок обжал голень, пошла тяга. Слабая, едва слышная. Такая же, как от трёх крупиц в ладони, только здесь крупиц была тонна.

Один из трёх хлыстов, прошедший мимо Дагра, уходил в этот момент к стене. Я довернул его кончик волей, и он захлестнулся вокруг прута решётки.

Хватаю. Другого под рукой нет.

Рывок. Я стянул жгут волей, укоротил его в два приёма и вышел из зыбуна с хлопком. Песок схлопнулся там, где я стоял, и осел воронкой. Два свободных жгута я отпустил, и они растаяли в воздухе розоватой пылью: тратить на них силу я больше не мог.

Я висел у прутьев, упираясь сапогами в гладкую стену, и дышал.

Первое море просело на треть, если не больше. Руку тянуло от кисти до шеи, и правая кисть начинала подрагивать на хвате.

Пара таких рывков, и держать хлыст станет нечем.

Сверху катился хохот, но сквозь него, с третьего кольца, пробивалось другое:

— Рам-зи! Рам-зи!

Медленный бас Дрыга и два голоса, которые за ним не поспевали.

Я успел усмехнуться.

Потом песок побежал по стенам.

Он взбежал по камню с сухим шорохом, вверх, наперекор собственному весу, и собрался по обе стороны от меня под решёткой. Два вала, каждый выше меня. Они выгнулись, вытянули вперёд гребни, и гребни пошли зубьями. С зубьев сыпалось, и по стене побежали струйки обратно вниз.

Две челюсти. И я между ними, на прутьях, с которых мне некуда деться. Сапоги скользили по вылизанному камню, упереться было не во что, а держался я на единственном жгуте, захлестнувшемся за прут.

Челюсти пошли на смыкание. От них пахнуло сухим жаром и пылью, песок заскрипел о металл решётки.

Я расщепил хлыст.

Жгут разошёлся веером на шесть ветвей, и Первое море просело разом, до самого донного слоя. Второе ушло на кровь поверх ветвей, всё, до последней капли. Три ветви ушли вдоль решётки и захлестнулись за дальние прутья, за четыре шага от меня, и я дёрнул себя к ним, пока зубья ещё шли.

Челюсти сомкнулись у меня за спиной с глухим хрустом. Край левой челюсти достал: по плечу и наискось по спине прошло горячо, рубаха разъехалась, и под неё потекло.

Меня вынесло вдоль стены над песком. Прутья мелькали у плеча, воздух свистел в разрезанной рубахе, и трибуны взвыли. Со стороны, наверное, казалось: повар удирает по воздуху.

Пусть так и выглядит.

На лету я бросил четвёртую ветвь на прут сбоку, у поворота решётки, натянул её и отпустил дальние зацепы. Ветвь врезалась в металл, спружинила, и меня понесло вокруг прута на всю длину ветви. Плечо, порезанное челюстью, рвануло так, что в глазах побелело. Кровь со спины потекла под пояс.

Дуга получилась широкая и выходила прямо на Дагра, висящего посреди ямы с опущенными руками.

Трибуны поняли это на полсекунды позже меня. Хохот сломался, и рёв пошёл вверх.

Первое море осталось на донышке и второго такого веера уже не даст. Значит, этот заход единственный.

Свободной рукой я взял из перстня тесак.

Тяжёлый, с ладонь шириной, разделочный. Рукоять легла в ладонь, вес потянул кисть вниз, и я довернул лезвие под удар.

Дагр не ушёл.

Он поднял одну руку и выставил навстречу один палец.

ЗВОН.

Тесак встретил этот палец и остановился. Руку мне отбило до локтя, кость загудела, пальцы занемели. Девяносто рун на его браслетах вспыхнули ярче.

Одним пальцем. Вся дуга и весь вес тесака встали на одном его пальце.

С подушечки пальца, там, где ударило лезвие, сыпалась тонкая струйка песка.

Не шкура. Песок.

Его сила, лежащая поверх тела.

— Броня, — сказал Дагр, разглядывая палец. — На всём теле, повар. От макушки до пяток, под одеждой тоже. Лучшая защита в этом городе после владыки, и держу я её, пока дышу. Руби дальше, мне интересно.

— Мне тоже, — сказал я и рубанул.

Разворот на ветви Нити, удар в шею слева. Звон, струйка песка.

Снизу вверх, под рёбра: тот же звон.

Я прошёлся по его руке от локтя до кисти, по браслетам и по пальцам, и каждый раз тесак отскакивал от тонкого слоя песка и уходил, не задев ничего живого. Под слоем висел в воздухе Столп Песка и позволял себя рубить.

Везде одинаково. Ни щели.

После каждого удара рука гудела до плеча. Рукоять скользила: кровь из рассечённого плеча стекала по руке до самых пальцев. Пятую ветвь я ещё на подлёте захлестнул за соседний прут. Теперь две ветви держали меня в воздухе рядом с ним, и с каждым ударом они тянули из моря то немногое, что в нём ещё оставалось. Дыхание шло с хрипом, сквозь зубы.

Трибуны смеялись, уже без злобы, лениво, и кто-то сверху подвывал на каждый звон.

Варгот наверху так и не шевельнулся.

Дагр перестал разглядывать палец и ударил меня ногой.

Коротко, без замаха, даже не взглянув, куда я полечу. Ветви сорвались с прутьев, удержать их я не смог. Меня пронесло над всей ямой, над песком, спиной вперёд, и стена с другой стороны взяла меня целиком.

БУМ.

Воздух вышел. В глазах погасло и зажглось. Тесак вылетел и ушёл в песок где-то посередине.