Язык прошёлся по воздуху над рубахой, где на разодранной ткани блестели капли соуса.

Ящер чихнул.

Громко и мокро, с брызгами. Зверь затряс мордой, будто ему в ноздри насыпали углей, и отскочил на два шага, скребя когтями по камню.

Огневик с Пасти Безмолвия. Сначала креманка под песком, теперь ещё и это. Что ящер успел почуять под жгучим, я не знаю, и проверять не тянет.

Варгот захохотал на всю яму. Ящер взлетел обратно по решётке, всё ещё тряся головой. Владыка сел ему на спину, и зверь унёс его в тёмный верхний проход, хлеща хвостами по ступеням.

Из ямы я поднялся по спуску, держась за прутья. У кассы очередь раздалась в стороны раньше, чем мы до неё дошли.

Учётчик ям, тот самый, что запечатывал конверт, взял мою бирку двумя пальцами и поднёс к лампе. Повертел, только потом полез под стойку. Двадцать тысяч он выкладывал мешками по тысяче, каждый развязывал и показывал перед отдачей. Тысячу четыреста шестьдесят я сразу отодвинул Шаргу. Остальное, едва коснувшись ладони, уходило в мой перстень. До ставки у меня было двести семьдесят своих, теперь восемнадцать тысяч пятьсот сорок.

Неплохо для повара с тряпкой на поясе.

Шаргу учётчик выдал ещё двадцать за его пластинку на повара. Тот сгрёб мой долг в одну лапу, свои двадцать в другую и поцеловал бирку.

— На память, — объявил он кассе. — Первая пластинка на Столпа Пламени!

Про десять на Дагра Шарг не вспомнил.

Поварятам отсыпали тридцать пластинок по общей бирке. Шмыг разложил их на стойке, пересчитал, сгрёб и разложил снова.

— По десять, — протянул Дрыг. — Каждому.

Даже после второго подсчёта Шмыг не поверил.

Последним учётчик выложил кожаный конверт с целой печатью, и я убрал его к мешкам. Рецепт снова мой. Вскрывать его по случаю моих похорон сегодня никто не будет.

Из ям я вышел с ярлыком за пазухой. Золото холодило грудь там, где липла рубаха. Бок промок насквозь, каналы жгло, а на ступенях наверх колени подогнулись сами. Лира поднырнула мне под руку и подставила плечо.

— Держись, Столп, — сказала она. — Тащить тебя я не нанималась.

Тащила, однако: я висел на ней почти всем весом, а она шла, не сбиваясь с шага и ни разу не охнув.

Шарг с поварятами свернули к своему двору. Шмыг унёс мой передник, прижимая его к груди, как знамя.

Улица под рынком гудела. Хвостатая мелочь шныряла между прилавков и ног, под тюками и колёсами тележек, а народ при нашем появлении сходил с дороги. Носильщик, который на днях пихнул меня плечом у закупочного ряда, шагнул с тюком прямо в сточный жёлоб, лишь бы не задеть меня. Вчера немой оборванец, сегодня передо мной расступаются.

Камень под ногами дрогнул.

Раз, другой. У прилавков зазвенели плошки, хвостатая мелочь брызнула по щелям. Лира остановилась у края уступа, откуда открылось всё разом: внешняя стена с воротами и голая равнина за ними, где из-под земли выходила тёмная полоса жилы.

Земля у жилы лопнула.

Поперёк полосы, шагов на сто, пробежала багровая трещина. Из неё ударил жар, воздух над равниной поплыл, а красный свет залил стену снизу доверху. Наружу полезли демоны. Мелкие, в копоти, гребни на головах мокро блестели от жара. Цепляясь друг за друга, они карабкались по краю и вываливались на камень. Ворота раскрылись, за стену вышли отряды с огнями. Шли строем, без всякой спешки: для них это, похоже, обычный вечер.

В груди дёрнулось.

Гримуар Разлома под сетью над Вторым морем рвался наружу, к трещине. Углы книги вздымались, приподнимая ячейки, нити натянулись до звона. Сомкнутые страницы снова и снова упирались изнутри в переплёт, но не раскрылись даже на волос. Сеть затрещала.

— Держи! — рявкнул Вульфрам. — Взбесился!

Сам вижу.

Сеть моя, каждый узел держится на мне. Я прижал её волей, двигаясь от углов. Нити легли обратно, и ячейки сомкнулись на обложке. Переплёт щёлкнул ещё раз, слабее прежнего, после чего книга затихла.

Я снова посмотрел на трещину, уже спокойно. Края расходились рваным багровым ободом, середина тонула в черноте, а красный свет внутри шёл по кругу. Так раскрывается мой Разлом, когда пьёт чужую жизнь: тот же обод, та же чернота в середине. Гримуар узнал своё раньше меня.

Одной породы. Мой Разлом и эта дыра в земле.

— Это что? — спросил я.

— Младшие, — сказала Лира. — Так из нашего мира приходят новые. Снизу, и только здесь, у жилы. Поэтому город и стоит на жиле. Где открывается, там своих и встречают, отрядами за стеной.

Она повернулась ко мне и посмотрела так же, как в кладовке, когда над моим пальцем горела белая свечка. Долго, не мигая.

Полог у виска дрогнул.

Собрав со дна зародыша всё без остатка, я удержал лицо Рамзи. Сделал шаг, с трудом протащил второй. Лира первой отвела взгляд и повела меня дальше.

До самой двери полог выдержал.

Зал у третьего подъёмника встретил нас запахом остывающих углей. Я снял руку с плеча Лиры.

— Иди отдыхай. Спасибо.

На это Пустоты ещё хватило, на большее уже нет.

Комната за кухней была в два шага шириной, с лежанкой и деревянным засовом в двух скобах. Брус вошёл в паз. Дверь прилегала неплотно, у притвора оставалась щель в палец. Завтра поправлю.

Бок я перетянул чистым полотенцем. Одной рукой получилось не сразу: конец пришлось зажать зубами и обернуть ткань вокруг пояса, прижимая локтем. Затянуть узел удалось рывком головы. Достав из перстня кусок мяса из глубины, я сжевал его и только тогда снял маску и убрал её туда же. Без полога зародышу останется питать одну Систему, а еда до утра хоть немного его восстановит.

Вульфрам буркнул, что присмотрит за сетью. Дина внутри Первого моря устроилась клубком у самого дна.

Я лёг и сразу провалился в сон.

* * *

Жаровни остыли к полуночи.

Лира сидела в пустом зале за дальним столом, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту. Пахло застывшим жиром и углём. Морок она сбросила, едва за Рамзи стукнул засов, потому что держать чужое лицо было не для кого.

Перед глазами снова стояла яма: холм песка выше решётки, глухой и гладкий. Сама Лира на третьем кольце сжимала губы, чтобы не завыть при Шарге. Потом трещины на лице Дагра, сухие щелчки кожи. Шесть хвостов веером, морда ящера в полутора ладонях от груди Рамзи.

Лира обхватила колени крепче.

Из-за двери за кухней донёсся голос.

Она подняла голову. Позвал? Её?

Брови сошлись. Рамзи сам продиктовал учётчику: никто не вправе требовать её наедине. Никто, повторил он тогда и подождал, пока учётчик допишет. Себя он из этого «никто» не вычеркнул. И теперь зовёт среди ночи?

Голос раздался снова, тише.

Лира встала. Бок у него был мокрый насквозь, когда она вела его по рынку. Может, ему плохо или кровь не унялась. Сидеть и решать, позвал он или нет, пока он там истекает кровью, было бы совсем глупо.

У самой двери она разобрала слово.

— елка…

Лира замерла.

Голос был чужой. У Рамзи голос хриплый, с рыком на дне, а этот звучал мягче и тоньше, без рыка вовсе. Чужим было и слово. Лира не слышала его ни в одном языке, на котором при ней говорили в Доме, хотя говорили там на всяких.

Кто-то там есть? Или это он, в бреду, и голос у него оттого такой?

Щель у притвора была в палец. Просунув коготь, Лира нащупала край бруса и повела его по скобам, стараясь не стукнуть. Засов вышел из паза, дверь подалась.

На лежанке лежал человек.

Молодой и худой, с тёмными волосами, налипшими на лоб. Ни рогов, ни гребня. Светлая гладкая кожа, у локтя синяк. Бок перетянут полотенцем, на котором проступило тёмное, а правая рука свисала до самого пола. Он спал, приоткрыв рот и раскинувшись во всю длину.