Лира застыла.

Сердце колотилось где-то под горлом. Хотелось прикрыть дверь, уйти в дальний угол зала и делать вид, что ничего не видела, но ноги не пошли.

Верховой. В городе Лорда, в двух шагах от неё.

Если его найдут здесь, в провал полетят все, кто рядом. Лира первой: её контракт у него, и сейчас она стоит у его двери. Кто поверит, что суккуба, которая каждый вечер крутилась у жаровен, ничего не знала?

Мысли пошли дальше, цепляясь одна за другую. Белая свечка над пальцем в кладовке. Тогда Лира решила: разбавленная кровь, слабый отпрыск Белого клана. Белый столб из холма. И глашатай в яме: за живого верхового пять тысяч пластинок, дом на верхнем кольце, полоса металла жилы в тело. Губы у неё тогда шевелились сами, по старой привычке считать чужие деньги.

Это он и есть. Те самые пять тысяч лежат перед ней и спят.

Одно слово ловчим. Рамзи заберут, а с ним, наверное, всё имущество. Куда денется бумага с её долгом, Лира не знала. Скорее всего, вернётся к Матери. Тогда можно прийти с пятью тысячами, отдать долг не глядя и потребовать бумагу назад. За все годы Мать выручила с неё меньше. Лира вышла бы через главный зал Дома, мимо столба с насечками, и никто её уже не окликнул бы. Свой дом на верхнем кольце, металл в теле. Ни один гость больше не вывернет ей плечо. И впервые в жизни — сама своя собственная.

Когти вышли сами.

Взгляд остановился на открытой шее спящего, где под самой челюстью бился сонный пульс. Ловчим нужен живой и целый, глашатай повторил это дважды. Значит, надо лишь придержать до их прихода. Когти длинные, а человек спит крепко.

Она шагнула к лежанке.

Второго шага не получилось. Нога встала посреди комнаты и дальше не пошла.

Рамзи ни разу не тронул её шею. Лира запретила это в первый же вечер, а он даже не спросил почему. Грел ей спину камнями через полотно, каждый раз спрашивал, можно ли, шею же обходил стороной.

Она отступила.

Потом Лира опустилась на пол у стены напротив спящего и долго смотрела на человеческое лицо. Брови у него во сне разошлись, морщина над переносицей разгладилась. Днём эта складка не сходила с лица Рамзи.

Сегодня Лира стояла над холмом и хоронила его. Когда он встал, она первой прыгнула в яму, со ступеней на камень, лишь внизу заметив, что разбила колено. О бумаге и долге тогда не думала. Просто прыгнула.

А контракт. Её контракт попал к этому человеку, и первое, что он туда вписал, было её защитой. До всякой платы, до всяких долей. Чтобы её нельзя было требовать. Даже ему. Она тогда ждала подвоха до последней строки. Подвоха не нашлось, а она всё равно ждала его до этой самой ночи.

Пять тысяч за того, кто первым её защитил.

Хороша она, конечно. Сидит на полу с когтями наружу и прикидывает, сколько дадут за его голову.

Лира посмотрела на руки и втянула когти.

Нет. Этого она не продаст.

Решение принадлежало ей самой, никто ничего не велел. Всю жизнь кто-то другой определял, какой ей быть и к кому идти. Этой ночью выбирала Лира. «Сама», — повторила она про себя. Непривычное слово удерживалось неожиданно легко.

Придерживая колено, Лира поднялась, вышла и притворила дверь. Один коготь она всё же выпустила: он вошёл в ту же щель, подцепил край бруса и потянул его обратно по скобам. Засов без стука встал в паз. Всё как было.

Лира села у стены рядом с дверью, спиной к камню и лицом к залу с погасшими жаровнями и тёмным входом. Любому пришедшему сначала придётся пройти мимо неё.

Ночь тянулась. Внизу у подъёмника дважды прогремела цепь, кто-то прошёл мимо входа и не свернул. Колено ныло, но Лира его не трогала. Пару раз она ловила себя на том, что слушает дыхание за дверью. Оно ни разу не сбилось. Темнота в проёме понемногу серела, а Лира всё сидела у стены и не вставала, охраняя его…

Глава 8

Вчера я победил Столпа Песка, а сегодня не могу победить собственную лежанку.

Тело с этим полностью согласилось. Уже на первом вдохе отозвалось ребро. Полотенце на боку присохло к ране и отклеивалось с треском, а правая рука слушалась до локтя, дальше вежливо отказывала. Каналы больше не жгло, зато тупо ныли от груди до пальцев, отзываясь на каждое шевеление кисти.

За дверью гудел зал и гремела цепь подъёмника. Из щели у притвора тянуло горячим жиром. Такой шум у третьего подъёмника обычно начинается только к полудню.

Проспал. Ну хоть заслуженно.

Я заглянул в зародыш. Ночь без маски и кусок мяса из глубины подняли Пустоту на палец над дном. На день полога хватит, если не болтать попусту и не разгуливать перед ловчими.

Маска из перстня холодной тяжестью легла на лицо. По коже прошло марево. В золотой полировке ярлыка на меня глянул Рамзи с грубой красной кожей и тяжёлыми надбровьями. Доброе утро, красавец.

Перстень Дагра лежал рядом с ярлыком. Я пустил к нему из Первого моря нить силы, тонкую, в полволоса, и канал в запястье сразу сжался. На ободе под камнем проступил узор из бурых прожилок, похожих на засохшую кровь. Они налились красным и толкнули нить обратно. Палец обожгло до кости. Кровяная вязь. Хозяин сгорел, а его кровь по-прежнему держит замок.

С такими каналами я её не возьму. Перстень Дагра отправился в мой, полежит. Ярлык я сунул за пазуху.

Лира сидела на табурете у самой двери, в мороке Красной, с прямой спиной. Когда я открыл, она слишком быстро поднялась, тут же перенеся вес на левую ногу. Сквозь подол на правом колене темнело пятно. Под глазами залегли тени, которых не спрятал даже морок.

— Выспалась? — спросил я.

— Как убитая, — Лира поправила подол, прикрывая колено. — Поварята с утра сами. Будить тебя я не велела.

Как убитая, значит. На табурете, у двери.

В кухонном закутке меня никто не заметил. Все трое стояли спиной, лицом к раздаче, за которой шумел полный зал. Дрыг вёл нож по пласту мяса поперёк волокна. Ломти ложились веером, один к одному по толщине, и он сразу сдвигал их ребром ладони на поднос. Бурк, не оборачиваясь, отгрёб угли из-под котла, едва бульканье зачастило. Разливая по полному черпаку в каждую миску, Шмыг ещё успевал подкладывать Дрыгу чистую доску.

Пальцы левой руки сами потянулись к ножу Дрыга, когда на пятом ломте волокно чуть пошло наискось. Я убрал руку за спину. Ломоть Дрыг перевернул сам, подрезал край и положил к остальным.

Мой рабочий нож висел на крюке у полки. Тесак сгорел в яме, поэтому нож я сунул за пояс слева, под здоровую руку.

— Ты обедала? — спросил я Лиру.

— Некогда было.

— Значит, сейчас.

Она открыла рот возразить. Я уже снимал с полки две миски.

Бурк с утра томил на тихом жару рагу из хребтовой части, порезав мясо мелкими кубиками, а клубни крупнее. Дрыговы ломти я бросил на кухонную решётку, подержал секунд по десять на сторону и снял щипцами, пока середина оставалась розовой.

За кладовкой стояли два перевёрнутых ящика. Один я поставил Лире, второй придвинул ногой ей под правую пятку. Лира глянула на ящик, потом на меня.

— Столп Пламени двигает табуреты суккубе. Мать бы не пережила.

— Мать пусть обедает у себя.

Лира фыркнула и вытянула ногу на ящик. Осторожно, без единого звука.

Миска грела ладонь, а над рагу поднимался пар с запахом костного мозга и печёного клубня. Я зачерпнул, подул. Мясо поддалось под краем ложки. Клубни держали форму, а на языке рассыпались, и подлива к ним вышла густая, без единой капли жира сверху. Все эти часы Бурк держал тихий жар, ни разу не поддав лишнего. Хрустнула корочка на ломте Дрыга, внутри сок, и все куски одной толщины.

Хорошо. Без меня, и хорошо.

Лира ела быстро, не поднимая головы. На третьей ложке плечи у неё опустились. На шестой она перестала держать колено ладонью.

Сам я ел молча, потому что каждое слово уходило в голосовую ветку и отщипывало от Пустоты. На ней мне ещё ходить до ночи. Тепло от миски дошло до локтя правой руки, и та впервые с утра перестала ныть.