Вот это мне нравится.

Клеть дёрнулась и встала. Пятый ярус. Из бокового хода тянуло тёплым звериным духом, мокрой шерстью и навозом, а в темноте резко лязгнуло железо загона.

Лязгнуло ещё раз, уже громче. Потом кто-то заорал.

Я откинул засов и вышел на камень.

Ход расширялся в низкий зал, разгороженный решётками. Под факелами четверо ловчих тянули на верёвках сеть, в которой билась тварь. Низкая, мне по пояс, зато длиной в три шага, вся в каменных пластинах внахлёст. Двое ловчих упирались в пол; третий наваливался на верёвку всем весом. Старший, плечистый, с седыми пятнами на рогах, держал тварь крюком за край панциря и пытался развернуть её мордой к открытому загону.

Тварь мотнула головой.

Сеть затрещала, и верёвки одна за другой лопнули с хлёстким щелчком. Ловчие покатились по полу. Старший удержал крюк, однако тварь рванулась от него всем телом. Железо выгнулось дугой, древко вывернулось у ловчего из лап. Волоча обрывки сети, зверь вылетел в штрек.

Прямо на меня.

— Столп, отойди! — рявкнул старший, поднимаясь с колена. — Это наш зверь!

Он глянул на мою правую руку, висевшую вдоль тела, и хмыкнул.

— Однорукому тут делать нечего.

— Мне хватит левой, — сказал я и шагнул навстречу.

Тварь ударила в меня всей массой. Панцирь врезался в бедро и бок, сапоги проехали по камню на ладонь назад, а в рёбрах полыхнуло так, что потемнело в глазах. Тело, закалённое ещё Вторым морем, приняло удар, как днём приняло рывок Нарга, и осталось стоять. Целее рёбра от этого не стали.

Морда твари оказалась у моего колена, а между нижней челюстью и первой пластиной горла темнела щель в палец шириной.

Нож вышел из-за пояса сам. Я вогнал его снизу вверх в эту щель, до рукояти, и провернул.

Хрусь.

Тварь дёрнулась раз, задние лапы проскребли по камню, после чего она легла у моих сапог.

Звяк.

Молодой ловчий у решётки выронил копьё и даже не нагнулся за ним.

Тихо стало так, что слышно было, как потрескивают факелы. Старший стоял с пустыми лапами и долго смотрел то на тушу, то на нож у меня в руке.

Ох, какая приятная тишина. Меня ведь тут только что записали в однорукие.

Старший подобрал свой гнутый крюк, повертел и хмыкнул уже по-другому. Потом зацепил тушу за край панциря, подтолкнув её ко мне.

— Загонный, — сказал он. — Да взял ты. Значит, твой, Столп. Так заведено.

Уже не «отойди», а «Столп», да и старший говорил на целый тон ниже.

Я вытер нож о край сети, сунул за пояс и коснулся туши ладонью. Перстень отца принял её целиком, оставив на полу только тёмное пятно.

Штрек за загонами расходился надвое. Правый ход уходил полого, тогда как левый нырял вниз крутым уклоном, через осыпь.

Не задерживаясь, я свернул в левый.

— Столп! — окликнул старший. — В левые мы не ходим. Там дикие.

— Значит, там никто не помешает.

За спиной кто-то тихо пробормотал:

— Сумасшедший…

— Заткнись! — прошипел старший. — Это Столп. За такие слова здесь сдохнешь, и никто даже не спросит.

Через сотню шагов кончились и осыпь, и следы чужих сапог. Штрек сузился, свод опустился. Я пустил Журчание.

Мир вокруг посерел, уплотнившись. Пустота стояла в штреке сплошной неподвижной толщей. Шагах в десяти впереди в ней зиял длинный низкий просвет, по форме вылитая тварь из загона. Только лежал этот просвет прямо в стене, хотя глаза показывали там одну бурую скалу.

Ага, вот и засада.

Я достал из перстня ломоть мяса, пустил в него отдельную струйку Пустоты на «Завлечение» и бросил на пол шагов за пять до стены.

Стена шевельнулась. От неё отделился пласт камня, оказавшийся пластинами панциря, и тварь метнулась к мясу. Я выдернул нож из-за пояса, два прыжка, и я уже стоял над её загривком. Лезвие вошло между пластинами затылка, туда, где голова сходится с хребтом. Тварь ткнулась мордой в собственный ужин и больше не шевелилась.

Перстень взял и эту.

Стук кирок наверху давно стих; остались только моё дыхание и шорох сапог. Уклон уводил всё ниже, камень под ногами стал влажным. Между тусклыми прожилками в стенах уже повисла серебристая дымка, видная без всякого Журчания.

У самого дна штрек раздался в широкий карман, где меня уже ждали.

Этот зверь был втрое крупнее загонного. Каменные пластины срослись на нём в цельный горб, покрытый гладким серебристым налётом. Зверь не бросился: низко опустив голову, он пошёл кругом вдоль стены, отчего с потолка посыпалась пыль.

Я шагнул ближе и ударил ножом под челюсть, в ту же щель, что у загонного.

Лезвие скользнуло по налёту, ушло в сторону, не оставив царапины. Зверь отмахнулся головой. Я отскочил, когда рог чиркнул по переднику. Потом зверь снова отошёл к стене и закружил в четырёх шагах от меня. Умный, зараза.

Нож здесь бесполезен. Нужна острога.

А острога — это пять зубцов, метка верхового. Я глянул на окно Системы. Кроме нас двоих, живых в пределах восприятия не было. Ловчие остались у загонов и сюда, по их же словам, не ходят.

Нож я сунул за пояс, и острога легла в левую ладонь привычной тяжестью.

Ближний выпад надёжнее. Зверь держит расстояние, а в упоре с одной рукой я подставлю бок под рог. Дальний выпад я отрабатывал на камне в Истоке и бил им Гхора, но тот отбивал зубцы. Здесь наконечники должны выйти точно по ту сторону серебристой шкуры. Чуть ближе, и они соскользнут по налёту следом за ножом.

Зверь заходил на очередной круг. Горло под мордой качалось в такт шагам.

Я вдохнул густой воздух, пустил Пустоту в зубцы и сделал выпад.

Воздух у горла зверя дрогнул. Пять наконечников возникли прямо в нём, уже под серебристой шкурой, и вышли наружу с другой стороны шеи. Налёт даже не треснул снаружи. Зверь сделал ещё шаг, потом передние лапы подломились, и он рухнул на бок.

Зато рывок прошёл через больные каналы, прострелив правую руку от кисти до плеча. Я зашипел сквозь зубы и стоял, пока боль не отпустила хотя бы до локтя.

Попал. Одной рукой, с больными каналами, за четыре шага. По ту сторону брони, сам.

Ближний бок шеи остался гладким, тогда как на дальнем темнели пять круглых дыр в ряд, на одинаковом расстоянии. Нож так не бьёт, обычное копьё тоже. Первый же ловчий, наткнувшись на этот след, вспомнит, о каком копье кричал в ямах глашатай. Нести такую тушу наверх нельзя, даже в перстне.

Острогу я отпустил обратно в слот. На освободившейся ладони распустилось фиолетовое пламя, узким языком. Я провёл им по туше от головы до хвоста. Налёт вспыхнул серебряными искрами, пластины затрещали, и секунд через десять на полу осталась только горсть серого пепла. Пепел я разворошил сапогом.

Карман дальше сужался в штрек, а тот через тридцать шагов упёрся в тупик. Под ногами шёл голый камень, ниже уже некуда. В стенах тускло поблёскивали жилы; серебристая дымка висела между ними так густо, что факел здесь был бы лишним.

Тупик оказался круглой пещерой шагов восьми поперёк, с низким сводом, до которого я мог достать рукой.

По стенам шли рыжие рудные жилы цвета старой ржавчины и чёрные, с маслянистым отливом. В обеих тянулись прожилки металла, серебряно отсвечивая сквозь дымку.

Давление легло на плечи, едва я переступил порог. Тяжёлое и неподвижное, как в камере Безмолвного Истока. С каждым вдохом в груди теплело, отчего зародыш отзывался ленивым поворотом.

Жила сказал, что демон здесь выдерживает сутки. Тут, у самого дна, я бы и суток ему не дал. А мне лучшего места во всём городе не найти.

Присев на корточки посреди пещеры, я пустил Журчание.

Стены поплыли, обросли серой толщей. Над чёрными жилами Пустота стояла густо, но рыхло, вся в просветах. У рыжих она сгущалась плотнее. Над широкой рыжей жилой, выходившей из пола у дальней стены и уходившей наискось под свод, толща почти затвердела. Проведя по ней вниманием от пола до свода, я не нашёл ни одного просвета.

Вот она. Металл, выросший в такой толще, ляжет в маску и сегменты врат, ничего не потеряв по дороге.