Начал я с пола. Под самым выходом жилы прожёг узким пламенем жёлоб, длинный, в два пальца шириной и в палец глубиной. Камень под фиолетовым огнём рассыпался сухой серой пылью, которую я выдувал из жёлоба. Потом положил ладонь на жилу.

Пламя вошло в рыжую породу. Та хрустнула, пошла трещинами и осыпалась серым прахом, оставив прожилки металла висеть в воздухе тонкими нитями. Они покраснели, затем побелели и собрались в капли. Набухая, капли одна за другой стекали по стене в жёлоб. Металл растекался от края до края без пузырей, постепенно темнея на глазах.

Когда полоса потемнела, я подцепил её ножом и подкинул на ладони. Гладкая, тёплая, длиной от запястья до локтя. По поверхности бежала тонкая серебристая рябь, а края вышли без раковин и шлака.

Хороша.

Полоса ушла в перстень. За ней вторая, тоже без раковин.

На третьей правую руку дёрнуло. Каналы от груди до пальцев вспыхнули разом, хотя пламя шло через левую ладонь, и огонь рванулся вбок. Язык лизнул стену в стороне от жилы, выжигая чёрную проплешину.

— Плавишь, как подмастерье, которому впервые доверили горн, — проворчал Вульфрам. — Кто ж так льёт? Половину жилы спалишь.

— Рука, — процедил я.

— Рука у тебя одна, а жар ты гонишь на две. Убавь. Узким языком и короткими заходами. Металл никуда не денется.

Ворчит, а ведь прав.

Пламя у меня питается душой и резерва не просит. Держать его мешают только каналы. Я убавил пламя до языка в полпальца и прижал к прожилке у самого края жилы. Капли пошли медленнее, зато больше не брызгали на стену. Как только в канале начинало жечь, я убирал ладонь и ждал, пока жжение уйдёт из локтя. Секунд десять, иногда двадцать. Потом снова.

Вскоре ладонь сама нашла ритм, двигаясь к камню и обратно. Полосы темнели в жёлобе, ложились в перстень одна к одной. Мне это нравилось. Воздух ничего не отнимал, Пустота держалась у прежней кромки. Рёбра ныли по-прежнему, правая рука так и висела, но жжение в паузах уходило быстрее, чем наверху.

Жила уходила в скалу, и я шёл за ней. Пещера у дальней стены вытянулась в проход, проход углубился на десяток шагов. В конце его, где жила загибалась вверх и пропадала в своде, я остановился и выжег себе келью.

Вот это мне понравилось больше всего. Пламя широким веером снимало камень слой за слоем, пыль уходила в проход. Пол я выровнял так, что на нём не осталось ни бугорка, и прошёлся по нему ладонью. Тёплый и гладкий, ладонь ни за что не цеплялась. Длина как раз, чтобы лечь во весь рост и не упереться головой. Высота, чтобы встать, не пригибаясь. Вход в келью я оставил узким, шириной в плечо.

Своё. Первое по-настоящему своё место в этом городе. Без Шарга за стеной и без гончей у ног.

Отцовский перстень оказался забит до отказа. Внутри лежали две туши и ряды полос металла, так что ещё одна уже не помещалась. Последнюю я положил на пол у стены. На маску хватит.

Сегментов врат пушистикам тоже хватит, и для маски останется металл. Прежде весь мой запас умещался в шесть нечистых пластинок, которые ушли на голос. Сегодня полный перстень.

Место есть, металл есть, только вход открыт любому, кто спустится по моему следу. Гончие Пепла найдут проход, а за ним келью и меня. Далеко наверху, в нише у ствола, горела жёлтая свеча; зарубок на ней становилось меньше.

Сначала маска.

Прежде чем снимать её, я открыл окно Системы и прошёлся вниманием по округе. Вокруг пусто: ни одного живого существа в пределах восприятия, кроме тех, что сидят у меня в голове.

Маска сошла с лица, по коже прошёл холодок. Марево Рамзи растаяло вместе с тяжёлыми надбровьями.

— Наконец-то! — Вульфрам ожил мигом, можно подумать, всё это время сидел у двери и ждал. — С тех пор как полог лопнул над Провалом, я жду, когда ты возьмёшься за него всерьёз. Маска сама себя не починит. А металл тут, я гляжу, приличный.

— Приличный, — согласился я. — Сейчас посмотрим, насколько.

Я положил маску лицом вниз на сложенный передник. По внутренней стороне шли прежние перемычки из металла жилы с тёмными голосовыми рунами между ними. Шов у левой скулы, где легла пластина из накладки Гхора, держал крепко.

Полосу я опёр о камень и придавил коленом. Затем прошёлся по ней узким языком пламени.

— Веди медленнее, пусть прогреется насквозь.

Металл постепенно покраснел, на поверхности выступили тёмные капли с булавочную головку. Так выходил шлак. Сняв капли кромкой ножа, я снова провёл пламенем. Четвёртый проход вышел чистым.

— Ровный, — сказал Вульфрам, глядя моими глазами, и помолчал. — По всей толще ровный, подходит.

От старика это почти похвала.

Одной рукой полосу не вытянешь, поэтому я прижал её конец коленом к полу, а второй зацепил тонкой Духовной Нитью из остатков Первого моря. Пламя размягчало металл, Нить тянула, и полоса ползла, истончаясь. Через полчаса передо мной лежала лента в ширину ногтя. Она гнулась в пальцах и не ломалась.

Ею я обернул маску по краю. Обод лёг на перламутр снаружи, поверх старых перемычек; пока металл оставался мягким, я обжимал его пальцами левой руки. Пластины сошлись плотнее. От обода пахло нагретым камнем и железом.

— Теперь знаки. Первый у переносицы. Черта вниз, потом крюк влево, коротко.

Кончиком ножа я резал по ещё тёплому металлу. Металл поддавался легко, и стружка завивалась на лезвии.

— Не так глубоко. Второй знак рядом, зеркально к первому. Теперь поперечная черта, связывает оба.

Так вязь пошла по кругу. Старик диктовал сварливо, иногда заставляя срезать знак и повторять его. Когда последняя черта сомкнулась с первой у переносицы, весь обод уже опоясывала тонкая резная вязь.

— Подавай Пустоту. Тонко. Левой.

Я положил левую ладонь на обод и пустил струйку из зародыша. Правая на колене отзывалась болью до плеча. Похоже, каналы у меня натянуты одной верёвкой между плечами.

Руны занялись тусклым серым светом. Одна у переносицы, за ней вторая, третья; свет побежал по кругу…

И в груди дёрнуло.

Зародыш потянул сам. Без приказа серая толща закрутилась быстрее, втягивая Пустоту из дымки вокруг и самого обода. Я закрыл глаза. Внутренним взором проступила струя от рун маски прямо к зародышу. Свет на ободе начал гаснуть.

Эй! Это вообще-то для маски!

— Не отдавай ему всё, — резко сказал Вульфрам. — Раздели поток.

Я разделил его. Первую, толстую струю щедро толкнул к зародышу. Серая толща втянула её, крутнулась ещё раз и замедлилась до прежнего хода. Вторую я повёл по ободу от знака к знаку. Она обежала маску по кругу, сомкнулась у переносицы, и свет рун выровнялся.

Ну вот. А то чуть без маски не остался.

Тут в пластины ударило давление.

Тяжесть, лежавшая у меня на плечах, разом навалилась на маску. Перламутр тонко зазвенел. По пластинам побежали трещинки, сначала у скулы, потом у висков. Старые водные руны, вплетённые в перламутр задолго до меня, начали тускнеть одна за другой. Линии их рвались, и из каждого разрыва с тихим треском вылетали голубые искры.

Я стянул обод Нитью до упора, и металл врезался в края пластин. Форма держалась, хотя голубой рисунок гас линия за линией, а трещины ползли к переносице.

— Водные знаки здесь погибнут, — быстро сказал Вульфрам. — Их делали для тумана и воды, а тут давит толща. Нужны связки от обода к пластинам, чтобы держались на здешней Пустоте. Слушай внимательно, повторять некогда.

— Говори.

— Первая от знака у левой скулы к пластине под ним. Петля, потом прямая черта до перламутра. Режь.

Я резал. Нож скрипел по металлу, переходил на перламутр, и перламутр под ним крошился мелкой пылью.

— Вторая у правого виска, с петлёй в другую сторону. Третья под подбородком: прямо вниз, через старую перемычку.

Когда третья линия дошла до пластины, по связкам побежал серебристый свет. Он растёкся по перламутру, обежал маску кругом и сомкнулся у переносицы.

Трещинки сходились одна за другой, тихо, без звона. Перламутр стягивался; от самой длинной трещины у правого виска осталась лишь тонкая серебристая черта.