Маска лежала на переднике, светясь серебром по всему ободу без единой голубой искры.

— Ну, — сказал Вульфрам после долгой паузы. — Вот теперь можно надевать.

Я поднял маску и приложил к лицу. Пластины легли на кожу прохладой, а перед глазами развернулось окно.

Маска Туманного Прилива: ядро стабильно.

«Вуаль Прилива»: активна.

«Глубинный Полог»: восстановлен. След родословной скрыт.

Последнюю строку я перечитал дважды.

В ту ночь на террасе полог лопнул, и Око Предков вцепилось в меня. После ремонта маска день за днём держала облик Рамзи вместе с голосом и приглушённой аурой. Скрывает ли она кровь, Система так ни разу и не подтвердила. Я ходил по этому городу с огнём в груди, надеясь, что никто не умеет смотреть глубже кожи.

Теперь Система прямо подтвердила, что след скрыт.

Ох, хорошо-то как.

Под строками проступила ещё одна запись.

Новая грань «Глубинного Полога»: неподвижный полог на выбранное пространство. Питание от плотной Пустоты окружения.

Значит, завеса неподвижна и держится, пока вокруг вдоволь Пустоты. Наверху, в обычном воздухе, она долго не простоит, а здесь останется хоть до старости.

Встав посреди кельи, я отдельно от лица потянул из маски второй слой марева. Он заполнил помещение до свода, лёг на узкий вход, однако облик Рамзи остался на месте. В полированном боку ножа на меня глянула та же красная морда с тяжёлыми надбровьями.

Выходит, лицо само по себе, келья тоже.

Я вышел в проход и, добравшись до пещеры, обернулся.

Вход исчез. На его месте стояла сплошная стена: тот же бурый камень, тот же рыжий излом жилы, уходящий наискось под свод.

Я протянул руку. Пальцы ушли в стену по самую ладонь и встретили пустоту узкого прохода, хотя глаза упрямо показывали скалу.

Стараясь не тратить голос, я тихо засмеялся.

Вот теперь у меня своё место. С дверью, которую не видно.

Вернувшись в келью, я сел у стены. Радость осела, и в груди заворочалось другое.

Оставался зародыш, который только что сам, без спроса, тянул Пустоту из маски. В Истоке такое уже случалось, пока он не устоялся, но с тех пор ни разу. Теперь взялся снова, посреди ремонта. Куда он её девает, если толща стоит на прежней кромке?

Нужно разобраться сейчас, пока зародыш не утащил что-нибудь поважнее. Заодно запастись: для третьего моря требуется море Пустоты и ещё немного.

Свеча наверху горит, однако до конца суток ещё много часов. Время есть.

Полог стоял на входе, ничего у меня не требуя. Серебристая дымка текла в него из прохода, питая без моей помощи. Я сел посреди кельи, скрестил ноги и положил ладони на колени, после чего закрыл глаза.

Опустился внутрь.

Море души встретило меня привычным светом. Под ногами мерцало Первое море, синее и неглубокое после ям. За ним багровело Второе; над водой лежал гримуар, придавленный сетью. Сеть держалась, гримуар молчал. У кромки Первого моря Дина подняла голову, глянула на меня и снова положила подбородок на перламутровый край панциря.

Посередине вращался зародыш. Серая толща в рост человека медленно крутилась вокруг своей оси, пуская по дну едва заметную рябь. По стенам от самого дна до свода тянулись тысячи строк письмён, одна над другой.

Из-под свода широкой серебристой полосой спускалась Пустота шахты.

Подойдя к зародышу, я поднял ладони и завёл поток в толщу. Серебро входило широкой рыхлой струёй. Втягивая её, зародыш вращался быстрее, разгораясь изнутри.

Ну давай. Хоть на палец.

Пока я ждал, поток продолжал литься, но толща вращалась на прежней кромке, ни на волос выше.

Мало, что ли?

Я развёл руки шире и потянул сверху вдвое больше. Струя раздалась, ладони загудели от напора. Зародыш принял и это, крутнулся быстрее, однако кромка осталась на месте.

Куда она девается?

Обойдя зародыш кругом, я остановился с другой стороны.

Вот, значит, куда.

С обратной стороны толщи выходила струя толщиной в палец: тёмная, тугая, плотно сбитая, без малейшей дрожи по краям. Рыхлое серебро проходило зародыш насквозь и выходило сжатым в этот палец. В Истоке струйка была тоньше волоса, я тогда едва её разглядел. Теперь она бежала по дну прямо к стене моря души. Прикоснувшись к письменам, поток разжигал строки, и свет полз от них вверх и в стороны до самого свода.

Всё, что я лил в зародыш, уходило в Систему.

Однако раньше туда текла тонкая нитка. Здесь, где Пустоты вдоволь, отток раздулся так, что зародышу ничего не остаётся.

Я присел у струи, поднимая ладони, чтобы пережать её у выхода и развернуть обратно. Пальцы уже почти сомкнулись над серым потоком.

Но в последний миг замерли.

Я ведь уже лез сюда руками. Создавая зародыш, тянул отсюда водную основу Небесного Рыбака жила за жилой. Когда вышла последняя, вязь на стенах погасла разом. Окно Системы рассыпалось перед глазами, связь с Диной оборвалась, слоты замолчали. Я оживил всё это собственной Пустотой. Получилось, но лишь однажды.

А если теперь не получится?

Я опустил руки.

Нет уж. Сначала посмотрим, что это такое.

Подойдя к стене, где в неё упиралась струя, я сосредоточился на ближней строке. Знаки были крупные, угловатые; сначала среди них проступал лишь свет, бегущий по чертам. Пришлось долго всматриваться, не отводя глаз.

И знаки раскрылись.

Внутри строки вращалось кольцо мелких знаков, медленно, по ходу солнца. Ещё одно, поменьше, крутилось внутри него в обратную сторону. Между кольцами перескакивали тонкие серебристые нити, вспыхивая и угасая. Стоило внешнему кольцу провернуться на черту, как в соседнем знаке гасла искра, зато в дальнем, через три строки, загоралась.

Словно огромный узорчатый ковёр, который ткёт сам себя.

Я отступил на шаг и поднял голову.

Теперь вся стена от дна до свода показывала себя такой. Тысячи сцепленных краями колец вертелись каждое в свою сторону, но все разом. Искры перебегали между ними волнами, поднимаясь от моей струи вверх и вбок, после чего терялись под сводом.

У края Второго моря, в фиолетовом отсвете, проступила фигура. Вульфрам подошёл к стене, заложив руки за спину, сощурился на кольца из-под белых бровей. Постоял, затем долго и тонко присвистнул.

— Пять веков я руны резал, — сказал он. — Внешние письмена знаю, видел, как их пишут и как ломают. Такого не видал ни разу, — он покосился на меня. — Не трогай. Слышишь? Даже не думай.

Ох ни хрена ж себе.

Это у меня внутри. Всё это время. Я тут жилы тянул пригоршнями, а оно крутилось.

И как теперь разобраться, ничего не сломав?

Я сел на дно напротив того кольца, через которое проходила моя струя. Кольцо вращалось, нити перескакивали, искра гасла и загоралась снова. Раз, другой. Я смотрел.

На пятом обороте я заметил, что нить всегда прыгает с одного и того же места. На седьмом, что искра в дальнем знаке загорается чуть раньше, чем гаснет в ближнем.

Кольцо вращалось. Я смотрел, и смотрел, а дыхание моё становилось всё медленнее…

* * *

Через сутки после спуска нового Столпа Варгот ночью сидел на троне.

В галерее за дверями ещё с вечера ждали мастера, разложив инструменты на кожаных полотнищах. Тигли под чары оставались тёплыми, однако работа стояла: Столп Пламени должен был сам выбрать металл для знака и принести его с собой. Дважды старший мастер заглядывал в зал и оба раза уходил без приказа, так что у подножия трона на чёрной подушке по-прежнему лежали одни щипцы для вживления.

Дольше всех ждала печать над провалом. Однажды пламя владыки уже прорвало её знаки, и на миг в разрыве открылось голубое чужое небо, но второго раза пока не случилось.

Ближе к полуночи двери наконец открылись. Вошли двое ловчих Пепла и опустились на колени на металлический пол, причём младший держался на шаг позади старшего. Он лишь раз поднял глаза на трон, наткнулся на взгляд владыки и больше от пола их не отрывал.