Это распоряжение Корнелиус подписывал сам. Он помнил, как морщился тогда над строкой расходов на орехи.

— И прошение смотрителя Барнабы, — писарь вытянул последний лист, исписанный крупными кривыми буквами. — Кроны ушли за ограду Сквера на сто двадцать шагов в парк. Просит из казны на новую ограду, шире прежней. Пишет, что деревья казённые и жалеть на них нечего.

Уголок рта у Корнелиуса дрогнул.

Он снова посмотрел на черновик. Заключение ложилось поперёк каждой строки, которую прочёл писарь.

— Оставь всё здесь.

Писарь сложил листы на край стола и вышел. Корнелиус ещё раз взглянул на заключение, потом перевернул его лицом вниз.

Цифры он услышал. Теперь хотел проверить сам.

Тёмный плащ с городской цепью висел на крюке у двери. Фелль ещё не ушёл: стоял в коридоре у окна, разглядывая крыши.

— Вы куда-то собрались, глава?

— В Сквер.

Ревизор перехватил футляр поудобнее.

— Тогда и я с вами.

Они спустились по ярусам пешком. Чем ниже, тем гуще шёл народ, и почти все в одну сторону, с циновками под мышкой и флягами на поясе. У ворот городского парка толпа уже стояла плотно.

Под кронами было тесно. Циновки лежали рядами по аллеям и лужайкам, на них сидели практики с закрытыми глазами: старик с посохом поперёк колен, двое стражников в городских куртках, приезжие в дорожных плащах, подросток, у которого дрожали губы. Тёмная листва смыкалась над головой. Сквозь неё пробивались редкие пятна солнца, и в ветках висели синие плоды с искрой внутри.

Ментальное давление непокорённых демонов Корнелиус ощутил сразу. Тугое, без рывков, оно лежало на плечах, а голова при этом оставалась ясной.

Двое приезжих у ближнего ствола сидели с прямыми спинами, по вискам у них катился пот, но ни один не открыл глаз. У поворота аллеи, положив меч поперёк колен, сидел стражник из ночной смены. Его имя Корнелиус видел утром в списке вернувшихся с выезда. Стражник дышал медленно, всей грудью, и лицо у него было спокойное.

Аллея вывела их к белёной ограде Сквера. Барнаба у ворот мёл дорожку метлой с отполированным ладонями черенком. Завидев цепь на груди главы, старик вытянулся.

— Глава! Насчёт ограды…

— Читал, — сказал Корнелиус и прошёл в ворота.

Дорожка вела витками рощи вверх, к статуям. У чёрного Обелиска рекордов Корнелиус задержался. Первую строку занимало имя, выбитое светлым: Ив Винтерскай, дистанция ноль. Ниже теснились десятки новых.

Последние деревья спирали стояли у самых постаментов, но дальше кроны не дотягивались. Песок вокруг девяти статуй, расчерченный кругами формации, лежал под открытым небом. Там никто не сидел.

Фелль обогнал главу на два шага, вышел из тени на песок напротив Багрота и встал.

Стоило ему это сделать, как губы у ревизора побелели.

Ладонь легла на футляр и стиснула его так, что скрипнула кожа. Фелль постоял, глядя перед собой, затем шагнул назад под крону и больше не двигался. Корнелиус услышал, как ревизор медленно втянул воздух сквозь зубы. Для второй ступени культивации Фелль продержался недолго, и второй попытки делать не стал.

Корнелиус вышел на круги.

Давление ударило под темя разом, без нарастания. Девять каменных демонов сидели полукругом, сложив руки на коленях, и над каждым горели ветвистые багровые рога. Песок под сапогами вспыхнул: линии формации загорались одна за другой и сходились к постаменту Багрота. В ушах поднялся низкий гул.

Застарелая чужая ненависть давила в затылок и требовала одного: на колени.

Ядро в груди дрогнуло. Третья ступень, сорок лет службы, а колени подгибались, хоть сейчас в новобранцы на первый смотр.

Сила в ядре заметалась, рвалась наружу ответить ударом на удар. Корнелиус придавил её. Драться здесь было не с кем: девять каменных истуканов сидели неподвижно, и давили они прямо в голову, мимо кулаков и клинков.

Корнелиус упёрся ногами в песок и шагнул дальше. Второй круг. Третий. С каждым кругом тяжесть прибавляла, пот потёк из-под воротника, городская цепь тянула шею к земле. В девяти метрах от постамента он остановился и поднял голову.

Багрот смотрел на него сверху каменными глазами. Рога над ним полыхали.

Каменные глаза налились багровым, и площадка исчезла.

Над Корнелиусом раскинулось чёрное небо без единой звезды. Под ним горела Звезда Полуночного Раскола: ярусы оседали в багровую муть, по ступеням стекало что-то густое и красное. На мостовых лицами вниз лежала стража в городских куртках, и между телами в пепле валялась цепь главы города. А на площади перед управой стоял он сам, и над ним до самого горизонта теснились клыкастые морды. Сотни. Тысячи.

— НА КОЛЕНИ!

Глава города отшатнулся. Перед этой силой он был муравьём.

— НА КОЛЕНИ, ЧЕРВЬ! — под черепом снова прокатился грохот, от которого, казалось, вот-вот треснет мир.

Ноги Корнелиуса дрогнули. Всё его естество рвалось преклониться и упереться лбом в землю, лишь бы давление прекратилось.

Корнелиус вогнал ногти в ладони, пока под ними не стало мокро, и выпрямил ноги. Дыхание шло сквозь стиснутые зубы, в висках стучало. Ответа демоны не получили: только сжатые челюсти и взгляд, который он так и не отвёл от каменных глаз Багрота.

Секунда. Потом ещё одна.

Горящий город пошёл по краям клочьями дыма, и сквозь него снова проступил светящийся песок под сапогами.

Вот что лежало бы на всём парке без рощи. До самой внешней ограды.

Он развернулся и пошёл назад, круг за кругом, а тяжесть ползла следом. Под первой кроной давление сменилось разом. Картинки погасли, гул ушёл вглубь. На плечах остался тугой встречный ветер. Он давил, но уже не ломал, и Корнелиус чувствовал, как под этим напором собирается воля, а мысли становятся чище.

Он постоял под деревом, глядя на ряды сидящих.

Роща смягчала давление девяти демонов, но оставляла его ровно столько, чтобы оно закаляло разум. И при этом скорость закалки под деревьями Винтерская была выше обычной чуть ли не вдвое.

Выкорчевать их значило снова выставить весь парк под то, что он сейчас держал у постамента, и выгнать из парка каждого, кто сидит на этих циновках. А следом уедут приезжие, опустеют гостиницы, ресторан уйдёт под арест, и стража снова будет отлёживаться по три дня после каждого выезда. Ударить по Дому Винтерскай значило ударить по собственному городу.

Мальчишка дал этим людям расти, привёл в город гостей, наполнил казну и поставил на ноги стражу. А управа всё это время искала его как культиста.

Фелль стоял рядом, всё ещё держа ладонь на футляре.

— Итак, глава? — негромко спросил он. — Я так понимаю, подозреваемый демонический практик — это Ив Винтерскай. Он виновный?

Корнелиус посмотрел сквозь листву на рога Багрота.

— Мальчишка заслуживает памятника, а не посмертного обвинения.

Ревизор помолчал. Потом медленно снял руку с футляра.

— Подпись под этим будет ваша, глава.

— Моя.

Фелль ещё раз посмотрел на открытый песок, туда, где недавно у него побелели губы, и отвернулся первым.

У ворот парка Фелль откланялся и ушёл к себе в гостиницу, а Корнелиус поднялся в управу быстрее, чем спускался. Писарь ждал в кабинете. Бросив плащ на спинку кресла, глава продиктовал, не садясь:

— Дело о культисте у статуй закрыть за отсутствием угрозы. Записать: городская роща, посаженная Ивом Винтерскай, защищает зону статуй. Средства на новую ограду выделить, — он помолчал. — И отдельным распоряжением. Статус Дома Винтерскай как официального поставщика города подтвердить бессрочно. Пересмотр условий отложить до возвращения главы дома.

Перо писаря замерло над листом.

— До возвращения, глава?

— Так и пиши.

Писарь записал. Корнелиус взял перевёрнутое заключение, не читая, опустил его в жаровню с курительными палочками и подошёл к окну.

Внизу светился портовый квартал, а выше, на холме над Провалом, на Звёздной террасе один за другим зажигали поминальные огни…