* * *

Первой весной после того, как Ив прыгнул в Провал, Элиза поднялась на Звёздную террасу с отчётом в кожаной папке.

Белая кошка с алой лентой бежала по ступеням впереди и ждала её на каждом повороте. У тяжёлой решётки на табурете сидел служитель, сухой старик. Элиза опустила в его кружку серебряную монету. Старик кивнул на лоток у стены, где торговец раскладывал длинные свечи медового воска.

— Свечу не взяли, госпожа.

— Я не поминать пришла, — ответила Элиза. — А отчитаться.

Служитель приподнял брови, но решётку отпер, лишь вздохнув про себя, что перед мёртвыми не отчитываются.

Терраса в этот ранний час пустовала. Ветер дул сверху, с хребта, трепал подол тёмно-синего платья, а дымка в Провале всё равно тянулась вниз, туда, где в глубине медленно мерцали размытые огни.

Элиза подошла к парапету.

Где-то здесь он перекинул ногу через камень. Кошка вспрыгнула на парапет и села рядом, обернув лапы хвостом.

Отчёт Элиза переписывала набело три вечера. Отец предлагал отдать его писцу с доков, но Ив просил, чтобы она сама написала отчёт понятным и красивым почерком. И она выводила каждую букву так, чтобы не стыдно было положить лист перед ним.

Элиза раскрыла папку и начала читать вслух, не торопясь, тем же голосом, каким по вечерам читала отцу сводки с причалов.

— Господин Ив, по вашему последнему приказу, я пришла сообщить. Ресторан у Реки. Не успевает за спросом, столы расписаны на месяц вперёд. Пивоварня отца и три лавки тоже не успевают: отец просит третий чан и ещё двух подмастерьев. Доки работают на всех причалах, свободного места у нас нет с осени. Жалованье докерам отец поднимал дважды. Говорит, вы бы одобрили.

Она перевернула лист.

— Плантации. Все четыре в работе. Каждую неделю четыре бочонка орехов первого сорта. Люцерна идёт по контрактам, штрафов за год ни одного. Дому Лирмонт отправлено всё, что положено по договору.

Ветер подхватил край листа, и Элиза прижала его ладонью.

— Дом. Артель Тибора поставила новый дом на месте пепелища, каменный, в два этажа, — она запнулась и переждала, пока отпустит горло. — Портрет мамы снова висит над камином в гостиной. Бертольд вешал сам и никого к нему не подпустил.

Кошка ткнулась лбом ей в локоть. Элиза почесала её за ухом и не сразу нашла строку, на которой остановилась.

Вдоль парапета тянулись каменные держатели для свечей. В этот час они стояли пустыми, только в дальнем чадил чей-то огарок.

Однажды Элиза стояла здесь со свечой для мамы и уже у парапета спохватилась, что забыла огниво. Ив тогда молча зажёг фитиль своим и отошёл на несколько шагов, чтобы не мешать. Свеча горела долго, а он стоял поодаль и ни о чём не спрашивал.

А потом были фонари. Три ночи на всех сваях доков, по слову бабушки Майи, и Элиза сама подливала в них масло, пока руки не начинали дрожать. А он вернулся, живой и загорелый, на плоту с горой туш, и она колотила его кулаками в грудь, пока не выдохлась.

Один раз она его уже оплакала, и зря. Он велел ждать. Значит, зажжённой свечи не будет.

Элиза дочитала последнюю страницу, закрыла папку и ещё раз посмотрела в дымку.

— До следующей весны, юный господин.

Кошка спрыгнула с парапета первой.

…

Она пришла и на следующую весну.

Служитель её запомнил: взял монету, буркнул, чтобы не свешивалась через парапет, и дважды за утро гнал её от края.

На третью весну старик долго разглядывал её новый плащ с серебряной застёжкой и папку, ставшую вдвое толще, а монету не взял. Махнул рукой: проходите. На четвёртую сам вынес табурет к парапету и ворчал, что ветер нынче злой и молодой госпоже не мешало бы застегнуть плащ. На пятую поклонился.

Кошка была рядом каждый год. Листов в отчёте прибавлялось, почерк оставался прежним. В городе к тому времени запомнили, что с Домом Винтерскай лучше договариваться: те, кто когда-то скупал расписки Дайлов, теперь приходили к управляющей Элизе с поклоном и ждали её решения.

Шестой весной служитель заметил её ещё на нижних ступенях. Поднялся с табурета, поклонился ей, хозяйке большого дела, и сам отпер решётку.

Элиза прошла к парапету и раскрыла папку. За шесть лет отчёт разросся в тонкую книгу.

— Ресторан у Реки, — начала она. — Столы расписаны на полгода. Гости из…

Кошка у её ног подняла голову.

У парапета, в двух шагах, стояла старуха. Элиза не слышала, как та подошла. Волосы белые до самых кончиков, гладко убранные в узел. Руки на камне сухие, в пятнах. Дорожный плащ без знаков.

— Хороший почерк, — низким, негромким голосом сказала старуха. — Ровный.

Элиза узнала голос раньше лица. Потом и лицо: родинку над верхней губой, ямочку на щеке, проступившую с улыбкой. И взгляд. Этот взгляд уже обходил её однажды на песке Райского острова, неторопливо, сверху донизу, взглядом закупщика над выгруженной партией. Тогда волосы у этой женщины были тёмные и тяжёлые, а за спиной стояли девять чужаков. Молодая была, а теперь перед Элизой стояла старуха.

Пальцы на папке сжались.

— Чем могу помочь?

— Меня зовут Мирель, — старуха снова улыбнулась. — Я часто бываю на этой террасе, госпожа Дайл. Говорю от имени секты Алых Жнецов и пришла с деловым предложением.

— Слушаю.

— Ваш дом вырос. Четыре плантации, доки, пивоварня, ресторан, куда все культиваторы из ближайших окрестностей записываются за полгода, — Мирель кивнула на папку. — Дом без хозяина, который растёт так быстро, привлекает внимание. Склады иногда горят. Расписки скупают. Вы знаете, как это бывает.

— Знаю.

— Жнецы возьмут ваш дом под покровительство. И выкупят весь урожай орехов. Весь, на годы вперёд, по двойной цене.

Элиза закрыла папку.

— Урожай расписан на два года вперёд, госпожа Мирель. Покупатели у нас есть, и цены нас устраивают.

— Я так и думала, — улыбка у Мирель не дрогнула. — Тогда добавлю к сделке одну мелочь. Совсем маленькое дополнение. После господина Винтерская остались вещи. Личные. То, что он носил и держал в руках. Нам нужен к ним доступ.

Мирель сказала это тем же тоном, каким говорила о бочонках.

Спрашивать, зачем, Элизе не понадобилось. На острове эти люди хотели взять его живым. Теперь им понадобился его след, и за ним они пришли к ней. Все эти годы Элиза берегла всё, что после него осталось, и ни разу не подумала, что кто-то придёт за этим с договором в руках.

— Нет.

— Вы даже не спросили, сколько мы готовы…

— Дом Винтерскай не ведёт дел с демоническими сектами! — лицо Элизы осталось непреклонным. — Это правило дома. Оно не обсуждается.

Дружелюбие на лице Мирель пропало.

Воздух у парапета покраснел. Сначала едва заметно, закатной дымкой, потом гуще. Глаза старухи залило красным от края до края, и запахло кровью и железом, тяжело, до тошноты. Тяжесть легла Элизе на плечи, надавила на грудь, и колени дрогнули.

Слабее, чем на острове: за эти годы сила у старухи истончилась вместе с волосами. Но даже ослабевшая аура второй ступени давила всерьёз. В ушах зашумело, дышать стало трудно. Папку Элиза прижала к груди обеими руками, чтобы не выронить листы.

Эту тяжесть Элиза знала. Все эти годы каждое утро перед доками она сидела под звёздными яблонями, сперва в глубокой тени у ограды Сквера, потом у самого края тени, где начинался открытый песок у постаментов. В первый месяц уходила через десять минут с больной головой. Теперь сидела по два часа.

А на берегу Райского острова чужая аура вдавила её в песок, и Клэйн уносил её поперёк тела, пока она колотила его пятками и звала Ива.

Теперь её никто не понесёт. Тогда юный господин один стоял против десятерых, пока её тащили к лодкам. Сейчас перед ней стояла одна старуха.

Элиза выпрямилась. Дышала она медленно, через нос, и взгляда от красных глаз не отвела.

— Я сказала нет, госпожа Мирель!

Кошка вышла вперёд. Шерсть на ней встала дыбом, белое тело раздалось, вытянулось и через мгновение стало размером с рысь. За спиной на миг раскрылись три белых хвоста. Зелёные глаза горели, а из горла шёл низкий рык, от которого у торговца за спиной скатилась с лотка свеча.