— Багровому?

— Эти растят силу крови.

Багровый. Второе море у меня кровавое. Ладно, запомню и пока отложу.

Золото, сказала она. Золотой у сильных.

Отто Пимм когда-то называл родословную Винтерскаев сильнейшей под Небесами. Звездочёт показывал, что делали воины клана после той войны: вставали в круг над поверженными демонами и вырывали из них силу. Досуха. А родовой огонь, пока Бездна его не перекрасила, был рыжим золотом с белым сердцем.

Золото. Середина лестницы Лиры.

Белое сердце появилось потом. Когда Винтерскаи выпивали демонов Белого клана, одного за другим. Отсюда и «сильнейшая родословная». Ещё у телескопа я гадал, что огонь рода растили трофей за трофеем. Теперь известно, с кого их брали.

Выходит, мой род — род воров. Крали у демонов, у тех, кто шёл жечь людей, и всё-таки крали. Как у меня самого когда-то украли звёзды. Противно.

— Пламя Чистилища очищает что угодно, — Лира смотрела на мой палец. — Стирает любые чужие чары, хоть проклятие, хоть формацию. Когда упала звезда и открылся проход в мир людей, у людей оставалась последняя защита. Небесные формации. Их стёр Белый клан. Тогда Легион и прошёл.

Осколки небесной сети, которые падали, как звёзды, Звездочёт мне показывал. Дальше видение не пошло. Выходит, то, что ещё прикрывало людей после падения звезды, стирал уже Белый клан.

— Самые сильные из клана ушли с Легионом и там все остались. С тех пор Белый клан никто не слушает, плохие у них дни, — Лира пожала плечом. — В городе иногда рождаются отпрыски. Кровь разбавленная, огонёк у них маленький и слабый. Никто из здешних отпрысков так и не пробудил его настоящую силу.

Она подняла на меня глаза.

— Ты, видно, из таких. Родословная досталась, а силы нет. Свечкой на секунду Дагра не напугаешь, повар.

— Зато светло было, — сказал я.

Лира фыркнула, но глаза у неё остались грустными. Шансов у меня в её глазах не прибавилось. Скорее наоборот.

А мне свечка сказала куда больше.

Для демонов белый огонь — знак захиревшего клана. Его носитель для них свой. Значит, в яме этот огонь не выдаст верхового. Посмотрят, пожалеют, как Лира, и только.

И второе. Лира судит по разбавленной крови. А у меня белое сердце не разбавленное, его украли целиком. Может, свечка вышла маленькой только потому, что соуса была одна ложка. Огонёк-то с ноготь, а по каналам жар прошёл такой, будто огня было в разы больше.

Пламя Чистилища очищает всё без разбора. Стирает защитные формации людей, как стирал Белый клан, и злые чары тоже. Огню всё равно. Решает тот, кто его держит.

Как открыть эту силу, я пока не знаю. Научусь.

Лира встала, вынула у меня из пальцев ложку и сунула себе за пояс.

— Хватит на сегодня. Ты сейчас полку отломаешь.

— Ложку-то верни.

— Завтра, — она толкнула дверь. — Спи, повар.

Лира ушла в сторону рынка, к заведению, где она теперь жила. Только когда её шаги стихли, я разжал пальцы, отпустил полку, запер дверь и снял маску.

Я заглянул в котелок. Соуса осталось на одну ложку, рядом тряпица с горстью сухих стручков. Одна ложка дала свечку на секунду. На бой нужно много больше.

Разбудил меня грохот котла за стенкой. Каналы ещё ныли после ночного кипятка, но руки слушались. Утреннюю кухню давно вели поварята, Бурк уже покрикивал у огня, и до вечера я был свободен. Я сунул котелок под топчан, надел маску и поднялся по кольцу на рынок.

Рынок уже знал. Торговка травами при виде меня бросила торговаться на полуслове. Мальчишка-разносчик проводил меня тем особым взглядом, каким здесь провожают тушу на крюке. У лотка с лепёшками двое Красных пихнули друг друга локтями.

— Вон он, повар Дагра, — отчётливо сказал один.

— Свой собственный, — бросил я на ходу. — Надзиратель пока только записался.

Второй подавился лепёшкой. Ходячий ужин, а огрызается.

Крайний лоток в конце торгового ряда стоял на прежнем месте. Торговец увидел меня издали и заранее развёл лапами.

— Огневик? Нету, повар. Южный обоз больше не приходил. Ту корзину ты сам у меня и выкупил, всю до стручка.

Смотрел он с опаской. А ну как помру прямо у его прилавка и распугаю покупателей?

— Не бойся, у тебя не помру, — сказал я. — Место не то. Где ещё взять?

— На нижнее кольцо жгучую траву таскает сборщик, — торговец мотнул головой вниз. — Ищи у спуска к кузням. Лапы у него горелые, не спутаешь.

Не спутал. Сборщик сидел на куче мешков у спуска, сухой Красный с кончиками пальцев, обожжёнными до черноты, и перебирал какие-то колючие пучки. Поднял на меня глаза, прищурился. Потом пучок выпал у него из лап.

— Рамзи? Тот самый? — он обвёл меня взглядом с головы до ног. — Тебе завтра с самим Дагром биться насмерть, а ты по кольцам за травой бегаешь?

— Бой боем, а на поминки положено накрыть хороший стол, — сказал я. — Не помоями же меня провожать.

Сборщик уставился на меня, потом захохотал. Хохотал долго, до кашля, хлопая себя горелой лапой по колену.

— Ну, повар, — выдохнул он наконец, утирая глаза. — Ну ты даёшь. Садись, раз пришёл.

Я сел на соседний мешок.

— Я Дагра видел, вот как тебя сейчас, — сказал сборщик уже тише. — Ходил когда-то внизу. Раз нижний забой обвалился, а там руда. Так он песок над головами держал. Стоял и держал, пока забойщики руду выносили, а свод висел, не сыпался, — он поскрёб чёрным пальцем мешок. — А ещё раз забойщики спускаться отказались. Целым бараком. Дагр засыпал им вход песком. Говорят, песок их выпил. Досуха. С тех пор внизу никто не бунтует.

Песок, который держит своды. И песок, который пьёт.

Ладонь под пологом заныла, там, где вчера остались царапины с песчинками. Ямы засыпаны тем же самым. Весёлый у меня завтра будет пол.

— А огневик тебе зачем? — сборщик снова оживился. — Его мало. Сколько ни принеси, весь уходит на двор питомцев. Те берут по весу, и платят вперёд, — он ухмыльнулся во все зубы. — Повар, выходит, ест то, чем зверей кормят?

— Звери у вас, выходит, в еде понимают больше хозяев, — ответил я.

Сборщик хрюкнул и махнул на меня лапой.

Так вот почему корзина три месяца лежала на рынке. Огневик здесь корм для зверей. Демонам подавай мясо, а жгучие стручки им ни к чему, разве что на спор. Торговец взял его в довесок и не знал, кому сбыть.

Двор питомцев, по словам сборщика, стоял на том же нижнем кольце, у самой стены карьера, за кузнями. Я пошёл туда и по дороге прикидывал, чем платить. Эти берут огневик по весу и платят вперёд. Моими пластинками их вряд ли проймёшь.

Двор я услышал раньше, чем увидел. Из-за каменной ограды, где кольцо упиралось в стену карьера, катился рёв, низкий, с хрипом на выдохе. Потянуло палёной шерстью, сажей и жжёным мясом. У ворот воздух стал горячее, чем у кузнечных горнов, мимо которых я только что прошёл.

Внутри стоял полумрак. Тянулись ряды клеток из металла жилы, закопчённых до черноты, а светильников почти не было. Двор освещали пасти. В каждой клетке ходила большая кошка ростом с телёнка, у кого один хвост, у кого три, и в каждой пасти тлел огонь. Звери принюхивались, тёрлись боками о прутья, и пламя у них за зубами разгоралось на вдохе и опадало на выдохе. Искры сыпались на солому. Работники в кожаных фартуках затаптывали их не глядя. Лапы у всех в ожогах, и ни один не вставал перед открытой пастью. Только сбоку, за прутьями.

Миски здесь стояли мытые, мясо лежало свежее, порезанное кусками в ладонь, один к одному. Иных работников в этом городе так не кормят. Здешний зверь ест лучше забойщика.

В дальней клетке трёххвостый лёг, обернув хвосты вокруг себя, и у меня внутри кольнуло. Рид в большой форме ложится точно так же. Кот сейчас в коконе, далеко за грядами, и связь приносит только слабое тепло, которое не гаснет и не растёт.

Держись, котяра.

Смотритель кормил как раз трёххвостого. Старый грузный Красный, лапы в старых ожогах до самых локтей. Он обвалял кусок мяса в красном порошке из миски, насадил на длинный крюк и просунул в кормушку. Зверь сглотнул, и огонь в его пасти поднялся на ладонь выше.