— Растёт, — сказал смотритель, обращаясь к зверю. На меня он даже не взглянул.

Ради этой ладони здесь и скупают огневик по весу.

Зверь в ближней клетке потянул носом в мою сторону и громко фыркнул. Искры брызнули сквозь прутья.

— Чем руки мазал? — спросил смотритель, всё так же глядя на трёххвостого.

— Огневиком. Соус варю.

— Повар, — смотритель наконец повернул голову. — Тот, кому завтра с Дагром насмерть биться.

— Он самый. Скажи, а бывают звери с пятью хвостами? С семью?

Пятихвостого зверя Гхора съел мой кот. Вот бы знать, во что он после этого вырастет.

Смотритель оскалился.

— Про таких спрашивай архивариуса. К нему пускают тех, кто по положению выше повара.

— Значит, дослужусь и спрошу, — сказал я. — Ты только зверей до тех пор не растеряй.

Он хмыкнул. Я вытащил из-за пояса пластинки и выложил на край кормового ларя.

— Продай огневика. Хоть горсть.

— Самим мало, — смотритель даже не посмотрел на пластинки. — Не продаётся. Ни за какие пластинки.

Ладно. Пластинками не вышло.

Я кивнул на миску с красным порошком.

— Холодный даёшь. Толчёный огневик отдаёт больше жара, если его прогреть.

У Лорда так и вышло. Угли под аурой четвёртой ступени едва тлели, а жир с огневиком вспыхнул столбом.

Смотритель промолчал. Возражать не стал, и то хорошо. У ворот стояла жаровня, на которой работники грели воду. Я взял из миски щепоть порошка, ссыпал на горячий край и разровнял пальцем. Порошок потемнел. Секунд через десять потянуло копчёным, сладким, в носу защипало.

Готово. Ещё немного, и пережёг бы.

— Вот теперь обваливай, — сказал я и сгрёб прогретый порошок в отдельную миску.

Смотритель покосился на миску, хмыкнул и взял кусок мяса, обвалял в прогретом порошке и сунул на крюке в кормушку.

Трёххвостый сглотнул.

Ф-ф-фух!

Пламя в пасти встало столбом, до самого верха клетки, и лизнуло закопчённые прутья. Зверь вскинул голову и заревел так, что задрожала солома. В соседней клетке однохвостый взвился на задние лапы и заорал в ответ. Работник у кормушки отскочил, стряхивая искры с фартука. Двое у дальнего ряда бросили вёдра и подошли поближе, не сводя глаз с трёххвостого.

Угадал. Холодный порошок действовал слабее, а прогретый раскрылся весь, до последней крупицы. Как специя на сухой сковороде. Здесь его, похоже, всегда сыпали холодным.

Приятно, чёрт возьми.

Пламя опало, но держалось теперь выше прежнего. Трёххвостый облизнулся и ткнулся мордой в кормушку, требуя ещё.

Смотритель не говорил ничего. Смотрел на зверя долго, дольше, чем на меня за всё утро. Потом взял из миски с холодным порошком щепоть и сам ссыпал её на край жаровни.

— Повар, — совсем другим голосом повторил он.

— Так где же его тогда найти? — спросил я. — Раз у вас самих мало.

Смотритель сперва разровнял порошок на жаровне, дождался копчёного запаха и только потом заговорил.

— Он растёт в воздухе. Над пропастью за городом. Корни висят прямо над пустотой. Наши зовут то место Пастью Безмолвия, — он отряхнул лапы о фартук. — Туда не суются даже сильные. Отряды ловчих пропадали. Бойцы третьей ступени пропадали. Что их забрало, никто не видел. Сборщики берут только корни, которые ветром к кромке прибивает, а к самому краю не подходят. Лорд туда своих не посылает.

— Дорога туда есть?

— От верхних ворот на юг. Старой тропой. Полдня ходу на всю дорогу, туда и обратно, — смотритель повернулся к трёххвостому. — Никому не советую. Тебе тем более. До ям не доживёшь.

— Спасибо, — сказал я. — За дорогу и за совет.

Я собрал пластинки с ларя и пошёл к воротам. За спиной смотритель пробормотал зверю:

— Повару, видно, всё равно, от чего помирать.

— Мне не всё равно, — сказал я, не оборачиваясь. — Завтра у меня занято.

По кольцам я поднимался вместе с потоком носильщиков и к полудню вышел к верхним воротам.

Отсюда город открывался целиком. Воронка уходила вниз ярус за ярусом, кольца лепились к стенам карьера, над нижними висел дым кузниц. На самом дне чернел провал разработок, тот самый, что держит Дагр. Сверху он казался узкой тёмной щелью, а шум кузниц доходил сюда глухим гулом, без единого перебоя.

Створки ворот, окованные металлом, стояли распахнутыми. Такую и вчетвером с места не сразу сдвинешь. Сбоку притулился пошлинный стол, за ним скучали двое стражников с копьями на коленях.

— Куда? — лениво спросил старший.

— На юг. К Пасти Безмолвия.

Стражники переглянулись. Старший ухмыльнулся и махнул лапой. Проходи, мол.

— Оттуда пошлину не берём, — пояснил второй. — Оттуда не возвращаются.

— Тогда и на обратном пути с меня не берите, — сказал я. — Договорились?

Старший хмыкнул мне в спину, но ничего не ответил.

За воротами начался камень. Бурый и растресканный, под слоем пыли до самого горизонта. Над ним висело багровое небо без единого облака, в нём далеко медленно поворачивался сине-серебряный смерч. Воздух был сухой и холодный, пустой после кузнечной гари. Гул города за спиной стихал с каждым шагом, пока не остался одним дрожанием под ногами.

Торные дороги расходились от ворот веером, на них темнели выжженные отпечатки гончих. Старая тропа уходила в сторону от всех. Ни следов отрядов, ни кострищ. Ни одной кости у обочины, хотя у торных дорог их валялось вдоволь. Падальщики, похоже, и те сюда не ходят.

Сначала пропали звери. У ворот между камнями шныряли мелкие ящерки, над скалами кружили какие-то крылатые твари. Через час вокруг не шевелилось ничего. Ни ящерки, ни крыла.

Потом стих ветер. Пыль, которую всю дорогу гнало мне под ноги, легла и больше не поднималась.

Потом начали тонуть звуки. Шлепки моих подошв о камень звучали глухо, будто доносились издалека. Камешек, задетый носком, скатился с тропы и упал беззвучно.

— Эй! — произнёс я вслух, нарочно, чтобы проверить.

Себя я услышал будто со стороны, а потом не услышал вовсе. Даже эха не вернулось.

— Пасть Безмолвия, — пробормотал я, и собственные слова прозвучали шёпотом. — Название не врёт.

Тропа обогнула скальный выступ, и земля впереди кончилась.

Каньон рассекал равнину от края до края, насколько хватало глаз. Противоположная стена стояла так далеко, что казалась бурой полосой у горизонта. Вниз отвесные скалы уходили в туман. Туман лежал в пропасти неподвижно, плотный и белёсый, и ни один сквозняк его не шевелил. Ни волны, ни завитка.

А над ним висел огневик.

Узловатые красные корни висели в пустоте над пропастью, каждый на тончайших, почти невидимых нитях, уходящих неизвестно куда. С них свисали гроздья стручков. Корни покачивались, медленно и плавно, хотя воздух вокруг стоял мёртвый. Красные пятна на белом тумане, десятки, сотни, до самой противоположной стены.

Глаз не оторвать. И мурашки по загривку, потому что так висеть ничто не должно.

У самой кромки было пусто на полтора шага. Ближние стручки были бледные, выгоревшие, а самые красные качались глубже, у кромки тумана. Чем краснее, тем жгучее, это я уже знал.

— Ну и чего все боятся? — хмыкнул я. — Висит себе, качается, только руку протяни. Сборщики у вас, выходит, просто ленивые.

Я шагнул ближе к краю.

Мимо уха пронеслась летучая мышь. Демоническая, с кожистыми крыльями в красной кайме, и даже её писк долетел до меня придушенным. Она нырнула к ближнему корню.

Из скалы под кромкой выстрелило щупальце.

Хлоп.

Мышь исчезла. Щупальце ушло вниз, в туман, и туман сомкнулся над ним, не дрогнув. Всё заняло меньше секунды.

И снова тишина. Корни качаются. Туман лежит. Мыши как не бывало.

Откуда оно вышло, я не увидел. Ни трещины, ни движения в камне, просто было пусто, а потом мыши не стало. Как с Дагром в зале, только здесь ещё быстрее.

А следом из скал накатило давление. Короткое, на долю секунды. То, что сидело в камне, на миг шевельнулось и снова затаилось. Колени налились тяжестью, в ушах тонко запело. «Наживка Терпения» сняла половину. И даже остаток давил сильнее, чем Дагр в зале. Намного.