– Я так смертельно хочу на тебя настолько разозлиться, чтобы у меня получилось это сделать, но не могу, поэтому злюсь на себя. Ты вообще понимаешь, как это несправедливо?

Голос мой звучал высоко и напряженно, как у мальчишки. Он меня бесил, поэтому я громко выругался:

– В жопу! В жопу это все, меня, тебя – твою мать, Джеймс!

Мне хотелось повалить его на пол, побороть – …И что дальше? Жестокость этой мысли встревожила меня, и я, сдавленно зарычав от бешенства, схватил книгу, лежавшую на сундуке у кровати Джеймса, и швырнул в него, бросил ему в ноги. Это был «Лир» в бумажной обложке, мягкий и безобидный, но Джеймс вздрогнул, когда книга ударилась о него. Она с шелестом упала к его ногам, одна страница косо повисла, оторвавшись от корешка. Когда Джеймс поднял глаза, я сразу отвел взгляд.

– Оливер, я…

– Не надо! – Я ткнул в его сторону пальцем, веля замолчать. – Не надо. Просто дай мне… просто… минуту.

Я пальцами зачесал волосы со лба. За переносицей у меня повис твердый шар боли, глаза начинали наполняться слезами.

– Что в тебе такое? – спросил я, и мой голос прозвучал вязко из-за попытки выровнять его. Я всматривался в Джеймса, дожидаясь ответа, который, это я знал, мне не дадут. – Я должен тебя сейчас ненавидеть. И хочу – Господи, еще как хочу! – но этого недостаточно.

Я покачал головой в совершенной растерянности. Что с нами творилось? Я искал в лице Джеймса какой-то намек, подсказку, за которую мог бы ухватиться, но он очень долго молчал, только дышал, и лицо у него кривилось, словно дышать было больно.

– Я ненавижу собственное имя, – сказал он. – За то, мой ангел, что оно – твой враг[69].

Сцена на балконе. Недоверие мешало мне гадать, что это значит, и я сказал:

– Не начинай, Джеймс, пожалуйста, – можем мы сейчас побыть просто собой?

Он присел, поднял покалеченную пьесу.

– Прости, – сказал он. – Сейчас легче быть Ромео, или Макбетом, или Брутом, или Эдмундом. Кем-нибудь другим.

– Джеймс, – повторил я, уже мягче, – у тебя все нормально?

Он покачал головой, не поднимая глаз. Голос его вышел изо рта испуганными, осторожными шажками.

– Нет. Не нормально.

– Ладно. – Я переступил с ноги на ногу. Пол по-прежнему казался недостаточно твердым. – Можешь сказать, что не так?

– Ну… – ответил он со странной, водянистой улыбкой. – Нет. Всё.

– Прости, – сказал я, и это прозвучало как вопрос.

Он сделал шаг вперед, преодолел небольшое расстояние между нами, поднял руку и прикоснулся к синяку, расползшемуся под моим левым глазом. Разряд боли. Я вздрогнул.

– Это я должен прощения просить, – сказал он. Я переводил взгляд с одного его глаза на другой. Серые, как сталь, золотые, как мед. – Я не знаю, что меня заставило так поступить. Я раньше никогда не хотел сделать тебе больно.

Кончики пальцев у него были как лед.

– А теперь? – сказал я. – Почему?

Его рука безжизненно повисла вдоль тела. Он отвернулся и сказал:

– Оливер, я не знаю, что со мной не так. Я хочу сделать больно всему миру.

– Джеймс. – Я взял его за руку, развернул к себе.

Не успев решить, что делать дальше, я ощутил на груди его руку и опустил глаза. Его ладонь была прижата к моей майке, пальцы лежали на ключице. Я ждал, притянет он меня к себе или оттолкнет. Но он просто смотрел себе на руку, как на что-то непривычное, чего прежде не видел.

Февраль надолго не задержался. Миновала середина месяца, прежде чем я перестал по ошибке ставить на письменных работах «январь». Сдача семестровых этюдов надвигалась все быстрее – и, хотя Фредерик и Гвендолин были необычайно добры при распределении сцен, мы отчаянно пытались не утонуть в море текста, который надо было выучить, книг, которые надо было прочитать, учебников, которые надо просмотреть, и работ, которые надо было сдать к сроку. Как-то воскресным вечером Джеймс, я и девочки собрались в библиотеке, пройти сцены, которые нужно было показать на занятиях на следующей неделе. Джеймсу и Филиппе достались Гамлет и Гертруда; Мередит и Рен – Эмилия и Дездемона; а я ждал Александра, чтобы он читал за Арсита со мной-Паламоном.

– Вот честное слово, – сказала Филиппа, в четвертый раз запнувшись на той же реплике, – они что, умерли бы, если бы дали мне Офелию? При всем богатстве воображения я недостаточно стара, чтобы быть твоей матерью.

– Хотел бы я иного! – сказал Джеймс.

Филиппа тяжело вздохнула.

– Что сделала я, чтобы ты посмел / Язык так грубо распускать со мною?

– То, от чего мутнеет милосердье / И даже краска чистого стыда[70].

Они продолжили тихонько спорить. Я откинулся на спинку дивана и какое-то время смотрел, как Мередит расчесывает волосы Рен. Они были хороши, как картинка: свет огня мягко играл на их лицах, подсвечивая изгибы губ и ресниц.

Рен: Сули тебе весь мир – ты б согласилась?[71]

Мередит:

Рен: Да ты бы отказалась.

Я снова взялся за блокнот. Текст был исчиркан и подчеркнут четырьмя разными цветами и так беспорядочно исписан пометками, что трудно было отыскать исходные слова. Я забормотал про себя, голоса остальных тихонько покачивались среди шепота и потрескивания огня. Прошло пятнадцать минут, потом двадцать. Я уже начинал нервничать, и тут внизу открылась дверь.

Я выпрямился.

– Наконец-то.

Шаги быстро поднимались по лестнице, и я сказал:

– Пора бы уже, я тебя весь вечер жду, – прежде чем понял, что это не Александр.

– Колин, – сказала Рен, прерывая сцену.

Он кивнул, его руки неловко шевелились в карманах куртки.

– Извините за вторжение.

– В чем дело-то? – спросил я.

– Александра ищу. – Щеки у него порозовели, но я сомневался, что это имеет какое-то отношение к холоду.

Филиппа и Мередит переглянулись, потом Мередит сказала:

– Мы думали, он с тобой.

Колин кивнул, его взгляд метался по комнате, намеренно избегая нас.

– Да, он сказал, что мы встретимся в пять и выпьем, но я его не видел и ничего не слышал. – Он пожал плечами. – Как-то начал волноваться, понимаете?

– Да. – Филиппа уже поднималась из кресла. – Кто-нибудь хочет посмотреть в его комнате? Я гляну в кухне, вдруг он записку оставил.

– Я схожу.

Колин почти выбежал из библиотеки, ему явно не терпелось выйти в коридор, где мы не будем на него таращиться.

Мередит: Как думаете, что там?

Я: Не знаю. Он никому из вас ничего не говорил?

Рен: Нет, но с ним в последнее время что-то не то.

Джеймс: Можно подумать, со всеми нами то.

Рен нахмурилась и посмотрела на меня. Мне было нечего добавить, поэтому я просто пожал плечами. Она открыла рот, но что собиралась сказать, мы так и не узнали, потому что в библиотеку снова ввалился Колин; вся краска с его лица ушла.

– Он у себя – и там нехорошо, там совсем нехорошо!

На последнем слове его голос пресекся, и мы все вскочили на ноги. Уже в коридоре нас догнал раздавшийся из кухни голос Филиппы, звучащий нервно и высоко:

– Ребят? Что там у вас?

Дверь ударилась в стену, когда Колин распахнул ее настежь. Книги, одежда и мятая бумага были разбросаны по всей комнате, точно здесь взорвалась бомба. Александр лежал на полу, его руки и ноги были согнуты под причудливыми углами, голова закинута назад, точно ему сломали шею.

– О господи, – сказал я. – Что делать-то?

Джеймс пронесся мимо меня.

– С дороги уйди. Колин, подними его, сможешь?