Хапкинс оглянулся и сказал:

— Да, хорошие были времена… Вы привозили отличную контрабанду!

Теперь оглянулся артельщик и прикрыл ладонью три золотых зуба.

— Но, — вздохнул Хапкинс, — лавочки давно уже нет. Зато, — он важно вскинул голову, — есть торговые заведения в Сан-Франциско и Нью-Йорке, Чикаго и Рио-де-Жанейро!

«Вот как!» — призадумался Стёпка и вдруг многозначительно спросил:

— Хе-хе, мистер Хапкинс, забудем старое. Скажите лучше, сколько вы мне заплатите, если я вам кое-что покажу?

— Ну, мистер Стёпка, десятка долларов я, конечно, не пожалею! — Хапкинс великодушно улыбнулся.

— А если очень интересное?

— Ну, сто долларов! — расщедрился директор торговой фирмы. Да и стоило ли скупиться со старым знакомым!

— Ну, а если очень, очень интересное?

— Ну, на тысяче наконец сойдёмся! — воскликнул Хапкинс: зря артельщик, наверное, не хвастает.

— Посторонись! — раздался вдруг крик, и Солнышкин пролетел мимо разговаривающих на громадном ящике.

— А если это будет более чем интересно? — приблизился к Хапкинсу артельщик.

— Вы станете моим компаньоном, — с усмешкой сказал Хапкинс.

Артельщик повернулся лицом к лежащему на льдине солнцу и приоткрыл фуфайку.

Солнышкин плывёт в Антарктиду - image87.jpeg

Сунув внутрь нос, доктор Хапкинс покачнулся и прошептал:

— Нью-Йорк! Сан-Франциско! Рио-де-Жанейро!

На груди у артельщика в целлофановом мешочке сверкнула жемчужина, равной которой не видел весь мир!

— Ну что? — спросил артельщик. — Сколько вы назовёте теперь?

— Дайте подумать! — сказал Хапкинс, и глаза у него хитро блеснули. Ни за какие такие штуки он платить не привык. Доктор всегда находил способ опустить их в свой карман совершенно даром.

СОЛНЫШКИН ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПУТЬ

Утро встретило команду «Даёшь!» отчаянным морозом. Пар валил изо рта такими клубами, что ими можно было жонглировать. Стоило только зазеваться, и носы хрустели, как леденцы, а уши трескались, как морозные стёкла. Поэтому все работали с особенным усердием, и, когда Солнышкин поднялся наконец на палубу отдохнуть, большая часть груза лежала уже внизу.

Моряков и Полярников не уходили ни на минуту.

— Надо торопиться! — кричал Полярников. — К вечеру может разыграться пурга!

«Надо торопиться», — тревожно подумал Солнышкин и оглядел горизонт.

Солнце словно примёрзло хвостиком к льдинам и, сердясь, становилось всё красней и красней. Вокруг него вертелся и насмешливо посвистывал ветер.

Маленькие пингвинчики сбивались группками и, как второклашки, толкали друг друга в бока, пробуя согреться. Но ни одного «императора», которого Солнышкин мечтал привезти для Дворца пионеров, здесь не было.

— Ничего, за ледником их тысячи! — решил Солнышкин, потирая нос.

Он взглянул на бронзовый компас. Стрелка неуверенно клонилась из стороны в сторону.

«Колеблется старик», — подумал Солнышкин. Но впереди ярко горел величественный голубой ледник, а три вершины свысока смотрели прямо на Солнышкина: решится или нет? И Солнышкин вышел в путь.

«Хе-хе, интересно, — подумал съехавший на ящике Стёпка, — интересно, куда это он смотрит? Что он там разглядел?» И решил не отставать. Не будь Солнышкина, вряд ли у него на груди покачивалась бы сейчас жемчужина. И артельщик двинулся за ним.

Снег так скрипел под ногами, что ни тот, ни другой не заметили, как за ними отправился в путь ещё один искатель удачи. Он был в тяжёлой волчьей шубе. Ни Солнышкин, ни пингвины его, видимо, не интересовали. Но с артельщика он не спускал маленьких шакальих глазок.

Сверкал снег, все трое быстро удалялись от парохода и становились похожими на больших чёрных пингвинов.

ДАЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, РУКУ

Солнышкин бежал вперёд, как лёгкий маленький паровозик. Пар отлетал от него вправо, потому что слева, с океана, дул сильный ветер. Но скоро «паровозик» стал странно подпрыгивать и отбивать ногами «летку-енку». Треща на морозе, перед ним вырастали глыбы льда. Они сверкали и переливались цветными огнями, будто доказывали, что им тоже можно дать любое имя и вовсе незачем идти далеко. Но Солнышкину были нужны настоящие вершины. Он, покрякивая, торопился вперёд и думал, какую вершину лучше штурмовать первой… Ту, что справа, он назовёт именем Перчикова, среднюю, конечно, именем Робинзона, а ту, что слева…

Солнышкин перепрыгнул через полынью и ткнулся носом в ледяную гору. Она, как волна, взлетала вверх, а где-то за ней поднимался величественный хребет с тремя вершинами. Ветер подталкивал покорителя гор и заранее трубил победу.

— Вперёд! — крикнул Солнышкин сам себе и… скатился вниз. — Ничего, плавали! — сказал он, разбежался и с ветерком, как на коньках, промчался снизу вверх. — Есть! — Он вцепился пальцами в верхушку бугра, подтянулся и приоткрыл рот…

Хребет вместе с вершинами отодвинулся километров на пять в глубь континента. А по всему белому пространству курилась позёмка, сквозь которую виднелись настоящие королевские пингвины, настоящие «императоры». Солнышкин подул на пальцы, ударил сапогом о сапог, но отступать не собирался. Жаль только, мало времени!

Он уже свесил ноги вниз, готовясь к прыжку, как вдруг за его спиной раздался голос:

— Хе, хе, Солнышкин, дай, пожалуйста, руку!

Он повернулся. Сзади него с сизыми от холода щеками цеплялся за лёд толстый артельщик. Солнышкин удивился.

Артельщик тоже торопился к хребту. Он протянул руку, и Стёпка, взобравшись, пропыхтел:

— Я с тобой, Солнышкин!

— К хребту?

— Да! — кивнул артельщик. В последнее время он проявлял, хе-хе, удивительную заботливость и внимание.

— Тогда быстрей! — крикнул Солнышкин. Они свесили с бугра ноги, и вдруг сзади опять раздался голос:

— Гив ми ё хэнд!

Солнышкин подпрыгнул и, балансируя на верхушке, открыл рот. Артельщик с удивлением выкатил глаза. Вверх по склону летел доктор Хапкинс, подыскивая слова для перевода: «Дайте, пожалуйста, руку».

Солнышкин плывёт в Антарктиду - image88.jpeg

Солнышкин и Стёпка втащили его наверх.

— И вы тоже? — косясь на доктора, спросил Стёпка.

— Йес! Йес! — воскликнул Хапкинс.

— Пошли! — скомандовал Солнышкин. Времени оставалось в обрез. Он приготовился к прыжку и вдруг замер.

Пока он втаскивал наверх нежданных попутчиков, равнину захватила такая густая метель, что «императоры» виднелись в ней еле заметными тёмными пятнами. Они отступали от океана, как матросы, потерпевшие кораблекрушение. А волны холодного снега догоняли, захлёстывали и сбивали их с ног. Птицы шли, и казалось, у них нет сил выбраться на берег. Падали птенцы, а взрослые метались в поисках укрытия.

— Сюда! — крикнул Солнышкин. — Сюда! Но сзади него за спиной раздался знакомый тревожный гудок. Солнышкин оглянулся. Там, у парохода, тоже наступала пурга. Она заматывала в снежный кокон кончик мачты и красный флажок. «Даёшь!» спрятал нос в сугробы. Теперь только за бугром, на котором стоял Солнышкин, оставался ещё тихий, скрытый от пурги уголок.

А путь к хребту уже совсем исчезал за белой, беснующейся завесой.

— Кажется, пора домой! — крикнул артельщик.

«К вершинам, к вершинам!» — вздохнул Солнышкин, но вслух твёрдо сказал:

— На помощь птицам. — И, держась за руку артельщика, бросился вниз.

Артельщик ухватился за Хапкинса и едва не полетел в гущу пингвиньего лагеря.

— Черт бы тебя побрал, — глотая снег, прохрипел артельщик, — в такой кутерьме не только ничего не найдёшь, но ещё потеряешь! — Он схватился за грудь.

— На месте? — шёпотом спросил Хапкинс, протянул к нему руки.

Стёпка испуганно отодвинулся и промолчал. Он уже подумывал об обратном пути, но его остановил крик:

— Держи!