Несколько секунд – и Маргарита отталкивает их руки: усталость и сонливость сменяются приливом сил и возбуждения. Чудо случилось, Карл здесь, сказка может начаться заново, с того самого места, где была прервана. Действие продолжается, роман спасен. Камеристки мечутся с кувшинами, тазами, полотенцами, разворачивают парчу, открывают шкатулки и ларцы. Принцесса, сидя перед зеркалом, собирает тонкие волосы, хватается за гребень и нетерпеливо, лихорадочно, сама делает прическу. Щеки порозовели, в светлых глазах искрится нежная лукавинка, кожа цвета слоновой кости – чудо счастья. В одно мгновение она готова, и неуклюжие служанки едва не хлопают в ладоши от восторга, когда она, в шелесте платья, почти танцуя, выходит.
Да, Карл Лотарингский прибыл. Говорят, прискакал из Парижа в Монтаржи без свиты, одним махом, и еще не успел смыть с себя пыль и пот. Его видели: едва спешившись, он покачивающейся походкой опытного всадника направился к парадному залу, дворецкий сперва его даже не узнал. Там, у оконной ниши, он и остался стоять: одна рука лежит на эфесе шпаги, вторая безвольно свисает вдоль бедра. Он немного ошеломлен и не выходит из оцепенения даже при появлении тосканской невесты – ослепительной в серебристом платье, сшитом для дня въезда во Флоренцию, которое по прихоти она пожелала надеть сейчас. На нее устремлены изумленные взгляды обступивших Монпансье гостей; даже в Фонтенбло, шепчутся парижские придворные, когда ее под руку вел король, она не выглядела так блистательно и не отвечала на комплименты столь любезно. Сестра делает вид, будто не заметила ее появления, беседует, смеется, обмахивается веером – лишь те, кто знает ее хорошо, улавливают косые взгляды, брошенные на легкомысленную девицу. Между тем кто-то уже наблюдает за Карлом, которому теперь расточают любезности несколько молодых господ, он же, отвечая им, непростительно бестактно зевает. И вот Маргарита, перепорхнув от одного кружка к другому, оказывается совсем близко. Одного изящного поворота достаточно, чтобы очутиться прямо перед ним, как раз в тот момент, когда Карл, прикрывая рот рукой, едва сдерживает очередной зевок. Вдруг, словно по сигналу, гул великосветских разговоров смолкает и больше не тенькают бокалы на подносах лакеев. В этой неестественной тишине раздается звонкий – ироничный? – голос принцессы:
– Добрый вечер, mon cousin[31]. Я и не знала, что вы входите в число моей почетной свиты.
Эта фраза, услышанная и теми, кто рядом, и теми, кто поодаль, действует как «сезам, откройся», раскрывая провинциалам смысл темных намеков, до сих пор благоразумно умалчиваемых. Что до парижан, то даже с глазу на глаз в каретах никто не решался затрагивать столь щекотливую тему, как предполагаемый романчик между юной принцессой Орлеанской и Лотарингцем. Крайне обеспокоенная мадам д'Ангулем догадывается о содержании струящихся по толпе перешептываний и старается ничем себя не выдать – не дай бог обнаружить хоть малейший признак тревоги. Однако, будучи безупречно тактичной в разговоре, в мыслях она обычно резка и груба. Кто надоумил этого бесстыжего бастарда, сироту из Лотарингии, на такую дикую выходку? Наверняка здесь не обошлось без вдовы Орлеанской, сентиментальной плаксы, к тому же еще и коварной, когда замышляет интриги наперекор королевской воле. Дело принимает скверный оборот. Слова Маргариты, откровенно насмешливые, выдают обиду отвергнутой любовницы и могут привести к сцене, к скандалу. Ее ведь уверили, что Карл в отчаянии уехал в Германию, – так объясняли его отсутствие на балу в Фонтенбло. Чашечка дрожит в руке мадам, капля горячего шоколада падает на кружева ее жабо. «И что обо мне теперь подумают, если я поручилась за ее поведение и клялась, что передам ее жениху невинной, как монашенка?»
На самом деле после реплики Маргариты, которую Карл встретил смущенной улыбкой, кузены обменялись лишь учтивыми словами – приветами от общих родственников, разбросанных по Пфальцу, Богемии, Саксонии, и вестями об их здоровье. Затем они разошлись, и мадам д'Ангулем с облегчением вздохнула, решив употребить все свое влияние на то, чтобы юноша поскорее убрался восвояси. Тем временем принцесса, вновь кажущаяся спокойной и равнодушной, продолжает церемониальный обход, со всеми приветлива и улыбается. Маргарита и правда испытывает глубокое умиротворение: ее тщеславие утолено, присутствие Карла подтверждает, что она любима. Это позволяет ей сполна насладиться двойной ролью – героини трогательной истории и будущей великой герцогини. Будущее велико, полное волнующей неизвестности. Не отказываясь ни от одной из своих привилегий (королевской крови, преданности Карла, ее неотъемлемой собственности, маленького трона), она ощущает беспечное безразличие и к прошлому, и к будущему. В конце концов, быть женой правящего принца приятно. Без сомнения, кузен – видный молодой человек, но кто знает, быть может, наследник Тосканы сумеет завоевать ее сердце и изгладить воспоминания о страсти, которая, не исключено, окажется всего лишь капризом? Юность и жажда жизни переполняют ее, увлекая в головокружительный бег.
И вот распахивается дверь, из нее выходят лакеи в великолепных ливреях, и застывший на пороге камергер торжественно объявляет: ужин подан. Присутствующие быстро объединяются в пары, толпятся, во главе процессии – Великая Мадемуазель, которая подала руку самому почтенному гостю, герцогу и пэру, потомку Каролингов. А кто же поведет к столу светлейшую невесту? Разумеется, ближайший родственник королевской крови принц Лотарингский. Но назначенный кавалер не двигается с места. Напрасно Маргарита приподнимает руку навстречу его руке. Неловко дернув плечами и словно оживляя времена в Блуа, он шепчет:
– Простите, я валюсь с ног от усталости, позвольте удалиться.
– Мемуары моей сестры – сплошная ложь! – визжит актриса, пока работники сцены монтируют декорации к сцене в Монтаржи, в покоях, где Великая Мадемуазель была вынуждена провести первую ночь вместе с Маргаритой. Чего бы ни стоили свидетельства Монпансье, это, похоже, правдиво: тосканская невеста отказалась спать одна. Ужин прошел в бурной атмосфере: язвительная болтливость Маргариты сменялась долгими паузами мрачного молчания, от чего гости приходили в замешательство. «Elle est folle, elle ne sait pas ce qu'elle dit»[32], – терзалась мадам д'Ангулем, не притронувшаяся к еде, так как от тревоги у нее сжался желудок. Монпансье, напротив, ела с охотой, выказывая хорошее настроение, отчасти даже искреннее. Ее мнение о старшей дочери мачехи всегда было нелестным, а король не счел нужным посоветоваться с ней по поводу тосканского брака, тем хуже для него. Впрочем, одной Анны Луизы вполне достаточно, чтобы поддержать честь Орлеанского дома.
Когда позднее единокровные сестры поднимаются наверх, она, однако, не находит в себе сил отвергнуть судорожные объятия Маргариты, которая уже не мечтает ни о каком нелепом освобождении, а лишь ищет утешения в родной близости – защиты от ужаса одинокого отчаяния.
– Ma sœur, ne те laissez pas, ayez pitié de moi[33]. – Лакеи высоко держат канделябры, освещая сцену, служанки замирают, любопытные и встревоженные. На этот раз благоразумие оказывается верным советчиком: лучше погасить вспышку предосудительной слабости лаской.
– Разумеется, ma petite[34]. Пойдемте ко мне в комнату. День выдался тяжелый, да и у вас жар.
И правда, лоб у невесты горит, завтра эту новость будут передавать из уст в уста. Обнявшись, две Орлеанские принцессы входят в герцогские покои. Горничные, пришедшие подготовить их ко сну, отпущены. Дверь затворяется.
Укрытое от посторонних глаз, лицо Анны Луизы каменеет; высвободившись из объятий, она молча сидит перед зеркалом, пока Маргарита изливает душу, бессвязно бормоча и всхлипывая. Чувство довольства собой, оттого что она столь благородно защитила сестру, не смягчает досады от необходимости готовиться ко сну в ее присутствии. Медленно она разбирает сложную конструкцию своих седых локонов, украдкой натирает лицо бальзамами и лосьонами. Наконец, встав, расстегивает жесткий корсет, стаскивает его через голову, нетерпеливо возится с нижними юбками, которые падают одна за другой к ее ногам. Затем, укрывшись за ширмой, надевает длинную монашескую сорочку и спешит спрятать ее под роскошным пеньюаром, то и дело поглядывая, не следит ли за ней Маргарита, которая наконец угомонилась. Эти юные создания безжалостны к увядающим старым девам.
