Edith Wharton

OLD NEW YORK

1924

© Мухаметзянова М., перевод на русский язык, 2025

© Харитонова С., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2026

Знойный июльский день полнился ароматами сена, вербены и резеды. Крупные багровые клубничины в обрамлении листиков мяты парили над столом в большой бледно-желтой полусфере старинной георгианской чаши; ее фасетчатые бока с гербом Рейси между львиными головами играли на солнце причудливыми отражениями. Время от времени, заслышав грозное гудение, джентльмены хлопали себя по щекам, лбам и лысым макушкам, однако делали это украдкой, поскольку Холстон Рейси, на чьей веранде сидело общество, не желал признавать, что в Хай-Пойнт есть комары.

Клубника выросла в саду мистера Рейси, чаша досталась ему от прадеда (отца того Рейси, что подписывал Декларацию независимости), а веранда была частью загородной виллы, стоявшей на возвышенности над проливом Лонг-Айленд, в удобной близости к городскому дому мистера Рейси на Канал-стрит.

– Еще стаканчик, Коммодор? – Мистер Рейси встряхнул батистовый платок размером со скатерть и приложил уголок к мокрому лбу.

Мистер Джеймсон Леджли с улыбкой хлопнул очередной бокал. В юности он служил во флоте и еще курсантом под командованием адмирала Портера участвовал в войне тысяча восемьсот двенадцатого года, чем и заслужил свое прозвание. Этот веселый загорелый холостяк с лицом бронзового идола, каких сам он наверняка привозил немало из плаваний, и по сию пору выглядел бравым моряком, хотя давно уже вышел в отставку. Белоснежные парусиновые брюки, фуражка с золотыми галунами, сверкающие зубы – вылитый капитан фрегата. Впрочем, на дружескую пирушку он приплыл всего лишь с Лонг-Айленда, и его изящный белый шлюп теперь стоял в бухте за мысом.

Перед домом мистера Рейси раскинулась его гордость – спускающаяся прямо к воде лужайка. Дважды в месяц здесь косили траву, а по весне лужайку утаптывала старая белая лошадь, специально подкованная для этой цели. Под верандой были разбиты три круглых клумбы с розовой геранью, гелиотропами и бенгальскими розами; их миссис Рейси обрабатывала, надев перчатки с длинными раструбами и укрывшись от солнца под небольшим навесом, который раскладывался при помощи резной ручки из слоновой кости. Дом, перестроенный и расширенный мистером Рейси после женитьбы, поучаствовал в Войне за независимость – в нем располагался штаб Бенедикта Арнольда. В кабинете хозяина висела литография тех времен, но теперь никто не разглядел бы скромные очертания того колониального коттеджа в новом величественном сооружении, которое Даунинг в своей «Ландшафтной архитектуре Америки» безапелляционно назвал «тосканской виллой»: крашенные под цвет камня шпунтовые доски, угловая башенка, высокие узкие окна, веранда на столбах с каннелюрами. Между самими зданиями была такая же разница, как между грубой литографией с изображением старого дома и великолепной гравюрой на стали его преемника (с «превосходным экземпляром» плакучего бука на лужайке). У мистера Рейси имелись все основания быть высокого мнения о собственном жилище.

Мистер Рейси придерживался высокого мнения обо всем, что было связано с ним личными интересами или кровным родством. Едва ли он часто радовал миссис Рейси, однако все знали, какого высокого мнения он о супруге. То же и с дочерьми, Сарой Энн и Мэри Аделин, юными копиями флегматичной миссис Рейси, – неизвестно, как близки были девочки со своим благодушным родителем, но каждый хоть раз слышал, как горячо отец их расхваливал. Главным предметом гордости мистера Рейси был его сын Льюис. Правда, острый на язык Джеймсон Леджли однажды заметил, что если бы Холстон вздумал смастерить себе наследника, крайне сомнительно, чтобы плодом его кропотливых трудов стал Льюис.

Мистер Рейси был мужчина монументальный, почти равновеликий во всех трех измерениях. Каким бы боком он ни повернулся к окружающим, зрителям открывался одинаково впечатляющий вид; и каждый дюйм этого необъятного пространства был так изысканно ухожен, что фермерам вполне могло прийти на ум сравнение с необозримыми угодьями, где возделан каждый клочок земли. Даже лысина, столь же обширная, как и все остальное, выглядела так, словно ее полировали ежедневно; а в жаркий день он являл собой пример восхитительно мудреной и невероятно дорогой оросительной системы. Он был так огромен, так много в нем было граней и плоскостей, что увлекательнейшее зрелище представало перед наблюдателями, когда каждая струйка влаги спускалась по своему руслу. Даже на его исполинских полнокровных руках капли умудрялись разделиться, стекая разными дорожками с гребней пальцев; а уж что касается лба, висков и пухлых подушечек щек под нижними веками, каждый из этих склонов имел свой ручеек с тихими заводями и бурливыми водопадами. Картина эта вовсе не была отталкивающей, потому как вся его неохватная пузырящаяся поверхность лучилась чистейшим здоровым румянцем и благоухала роскошнейшим одеколоном и лучшим французским мылом.

Миссис Рейси хоть и не могла похвастаться столь величественным сложением, тоже обладала определенным размахом. Нарядившись в лучшее платье муарового шелка (такое пышное, что стояло само по себе) и довершив образ бесчисленными кружевными оборками, а также гроздьями пурпурных виноградин щегольской парижской шляпки, она почти соответствовала объему мужа. И вот эта самая пара «с полной загрузкой», как выразился бы Коммодор, произвела на свет щуплого коротышку Льюиса; мальчик-с-пальчик при рождении, недомерок в детстве, он вырос теперь в юношу столь же значительного, как полуденная тень.

«Наверняка эти мысли не раз приходили в голову четырем джентльменам, собравшимся вокруг отцовской чаши», – думал Льюис, свесив ноги с перил веранды.

Мистер Роберт Хаззард, высокий широкоплечий банкир, казавшийся огромным в любом обществе, исключая общество мистера Рейси, откинулся назад, поднял бокал и слегка поклонился Льюису.

– За большое путешествие!

– Не сиди на перилах, мой мальчик, ты похож на воробья, – укоризненно произнес мистер Рейси. Льюис спрыгнул на землю и ответил на поклон мистера Хаззарда.

– Я как-то не подумал, – промямлил он, пуская в ход излюбленное оправдание.

– За большое путешествие! – подняв стаканы, веселым эхом отозвались мистер Эмброуз Хаззард, младший брат банкира, мистер Леджли и мистер Дональдсон Кент.

Льюис снова поклонился и пригубил забытый бокал. Смотрел он только на мистера Кента, дальнего родственника отца. Молчаливый человек с худым орлиным профилем выглядел как отставной герой Войны за независимость, но при этом жил в ежедневном страхе перед пустяковыми опасностями и малейшей ответственностью.

Сей благоразумный, осмотрительный гражданин несколько лет назад получил неожиданное и совершенно возмутительное требование взять на попечение дочь своего единственного брата Джулиуса Кента. Сам Джулиус умер в Италии – что ж, это его личное дело, он ведь переехал туда добровольно. Однако позволить собственной жене умереть раньше себя, оставить несовершеннолетнюю дочь, да еще и написать завещание, поручающее опеку над ней почтенному старшему брату (Дональдсону Кенту, эсквайру, Кент-Пойнт, Лонг-Айленд и Грейт-Джонс-стрит, Нью-Йорк), – это не что иное, как черная неблагодарность, переходящая всяческие границы. Ни сам мистер Кент, ни его супруга решительно не понимали, чем Дональдсон (не раз выплачивавший долги брата) заслужил это последнее бремя.