– Я уже думал об этом и решил, что отныне сам буду и швейцаром, и сторожем.

Произнося последнюю фразу, он не сводил с нее глаз. «Это испытание», – думал он. Ее смуглое лицо побледнело, глаза расширились в попытке сдержать слезы. Затем Триши бодро сказала:

– Это будет очень любопытно, правда? Слушать, что говорят люди… Когда они лучше узнают и поймут картины, они скажут много интересного, да? – Она повернулась и подхватила спящую Луизу. – Они… о, мои любимые…

Льюис тоже отвернулся. Ни одна другая женщина в Нью-Йорке неспособна на подобное. Конечно же, он и сам страдал, слыша отголоски этого грандиозного скандала с картинами, но Триши… ранимая, чувствительная к насмешкам, лишенная его апостольской одержимости… насколько тягостнее все это для нее! Однако внезапный приступ боли был кратковременным. Ничто теперь не занимало его надолго, кроме мысли о картинах; все на свете казалось сущей ерундой. Даже зубоскальство неграмотных щелкоперов не заслуживало внимания; когда умные, образованные люди увидят картины, те скажут сами за себя. Особенно если он станет гидом.

Неделю или две галерею наводняли толпы посетителей; однако никто из них так и не услышал голос картин, даже с таким переводчиком, как Льюис. В первые дни неслыханная идея проводить коммерческую выставку в жилом доме и шумиха, раздутая газетчиками, нагнали в дом крикливых зевак; однажды пришлось даже послать за пришедшей в недоумение полицией, дабы их утихомирить. Впрочем, название «Христианское искусство» быстро охладило пыл этой категории посетителей, и вскоре их сменила безгласная и праздная почтенная публика, тупо переходившая из комнаты в комнату и ворчавшая на выходе, что зрелище не стоило потраченных денег. Затем исчезли и они; за приливом последовал беспощадный отлив. Каждый день с двух до четырех Льюис сидел в окружении своих сокровищ, дрожа от нетерпения, или же мерил шагами пустынную галерею: пока оставался крохотный шанс, что явится кто-то еще, он не желал признавать поражение. Следующим посетителем всегда мог оказаться тот, кто все поймет.

Однажды снежным февральским днем, отшагав по комнатам в полном одиночестве уже более часа, он услышал снаружи шелест колес экипажа и поспешил открыть дверь. Шурша юбками, в галерею вошла его сестра Сара Энн Хаззард.

На мгновение Льюиса обуял тот же трепет, что он испытывал под взглядом отца. Казалось, замужество и миллионное состояние передали луноликой Саре частичку потомственного умения Рейси внушать окружающим страх; однако, взглянув в ее пустые глаза, он мгновенно успокоился.

– Итак, Льюис, – сказала миссис Хаззард с манерной строгостью и затаила дыхание.

– Итак, Сара Энн… я рад, что ты пришла взглянуть на картины.

– Я пришла повидать вас с женой. – Она нервно вздохнула, встряхнула своими воланами и торопливо добавила: – И осведомиться, как долго еще будет продолжаться… этот балаган.

– Ты о выставке? – улыбнулся Льюис, и сестра согласно кивнула. – Ну, в последнее время поток посетителей заметно оскудел…

– И слава богу! – ввернула она.

– …однако пока найдется хоть один желающий взглянуть на картины, я буду здесь, готовый распахнуть двери галереи.

Она с содроганием взглянула на брата.

– Льюис, неужели ты не понимаешь?..

– Понимаю.

– Тогда почему ты не остановишься? С тебя еще не довольно?

– Эффекта, который произвели картины?

– Эффекта, который ты произвел на семью и весь город. Позора, которым ты запятнал имя нашего бедного папы, в конце концов.

– Папа оставил картины мне, Сара Энн.

– Да, но не для того, чтобы ты выставлял себя на посмешище.

– Ты в этом уверена? – бесстрастно произнес Льюис, обдумав ее последние слова. – Может статься, он поступил так именно с этой целью.

– Не оскорбляй память отца, и без того все слишком ужасно. Ума не приложу, как твоя жена это выносит. Ты хоть раз задумывался, какое унижение терпит она?

Льюис снова сухо улыбнулся.

– Она привыкла к унижениям, Кенты ее приучили.

Сара Энн залилась краской.

– И я должна терпеть, когда со мной говорят в таком тоне… что ж, я пришла с позволения мужа.

– Тебе нужно его позволение, чтобы навестить брата?

– Нет. Чтобы сделать предложение, ради которого я здесь.

Льюис посмотрел на нее с изумлением, и она побагровела еще сильнее, вплоть до кружевных оборок внутри атласного капора.

– Хочешь купить коллекцию? – спросил он насмешливо.

– Кажется, тебе доставляет удовольствие говорить нелепости. Впрочем, все лучше, чем этот омерзительный скандал вокруг нашей семьи. – Она вновь окинула беглым взглядом картины, а затем заявила: – Джон и я предлагаем удвоить содержание, назначенное тебе матерью, при условии, что ты… прекратишь. Раз и навсегда. Просто сними эту отвратительную вывеску.

Казалось, Льюис спокойно взвешивает сделанное ему предложение.

– Большое тебе спасибо, Сара Энн, – вымолвил он наконец. – Я тронут… да, тронут и… удивлен. Но, может быть, прежде чем я откажусь, ты примешь встречное предложение: осмотри картины. Уверен, ты все поймешь, когда увидишь их собственными глазами.

Миссис Хаззард поспешно отпрянула, и ореол величественности окончательно развеялся.

– Осмотреть картины? Спасибо, я прекрасно вижу их и отсюда. Кроме того, на роль судьи я не претендую.

– Что ж, в таком случае пойдем в детскую, – тихо заключил Льюис.

Сестра взглянула на него смущенно.

– Да-да, благодарю, – пробормотала Сара Энн, готовясь последовать за братом. – Значит, ты отказываешься… Льюис, прошу тебя, подумай хорошенько! Ты ведь сам сказал: у вас почти нет посетителей. Так почему бы тебе просто не закрыть это место?

– Потому что в любой день, в любой час порог может переступить человек, который все поймет.

Миссис Хаззард в отчаянии встряхнула перьями и молча пошла за хозяином дома.

– Мэри Аделин? – вскрикнула она, замерев на пороге детской.

Триши, как всегда, сидела с младенцем на руках у камина; с низкого кресла напротив поднялась леди, столь же богато наряженная, как и миссис Хаззард, однако носившая свои оборки и перья куда менее спесиво. Миссис Кент подбежала к Льюису и прижалась пухлой щечкой к его щеке, пока Триши приветствовала Сару Энн.

– Я и не подозревала, что ты здесь, Мэри Аделин, – пробормотала миссис Хаззард, явно не поделившаяся своим филантропическим прожектом с сестрой и теперь опасавшаяся, как бы этого не сделал их брат. – Я заехала на минутку взглянуть на этого милого маленького ангелочка…

И тетушка окутала изумленное дитя плотным одеялом шорохов и колыханий своего пышного наряда.

– Я так рада видеть тебя здесь, Сара Энн, – простодушно ответила Мэри Аделин.

– Ах, кабы не домашние хлопоты, я бы приехала и раньше! Надеюсь, Триши понимает, заботы о таком хозяйстве, как у меня…

– Ну конечно. К тому же в плохую погоду так трудно передвигаться по городу, – сочувственно подхватила Триши, но миссис Хаззард недоуменно приподняла бровь, точь-в-точь как делал отец.

– Неужели? С четверкой лошадей этого как-то не замечаешь… ах, чудесная, чудесная малышка!.. Мэри Аделин! – продолжала Сара Энн, обращаясь к сестре. – Буду рада предложить место в карете, если ты собираешься домой.

Однако и Мэри Аделин была замужней женщиной. Она подняла кроткую головку и сдержанно взглянула в глаза сестры.

– Благодарю. Мой собственный экипаж стоит у дверей, – холодно произнесла она, и озадаченная Сара Энн удалилась, держа под руку Льюиса. Правда, уже спустя мгновение старая привычка к покорности взяла верх над Мэри Аделин. На неизменно добродушном лице появилось выражение детской робости, и она поспешно подхватила свой плащ.

– Я поторопилась с выводами… Уверена, она не имела в виду ничего дурного! – воскликнула она, пробегая мимо брата, который как раз собирался подняться; с улыбкой проводив взглядом сестер, уезжающих в экипаже Хаззардов, он вернулся в детскую, где Триши еще баюкала дочь.