– Знаешь, зачем приезжала Сара Энн? – спросил он и в ответ на удивленный взгляд жены добавил: – Хотела купить мое согласие закрыть галерею!

Негодование Триши приняло именно ту форму, которой он ожидал. Крепче обняв малышку, она залилась глубоким воркующим смехом. Льюис вдруг ощутил странное нездоровое желание испытать преданность супруги.

– Предложила удвоить мое содержание, если только я соглашусь снять вывеску.

– Никто не притронется к вывеске! – вспыхнула Триши.

– Никто, кроме меня, – мрачно проронил ее муж.

– Ты?.. – Она обернулась и окинула его тревожным взглядом. – Льюис!..

– О, дорогая! Ведь они правы, это не может длиться вечно… – Он подошел к жене и обнял ее и ребенка. – Ты храбрее целой армии героев, но какой в этом прок? Расходы оказались значительнее, чем я ожидал, и я… я не могу заложить картины. Никто, слышишь, никто не посмеет к ним прикоснуться!

– Я знаю, знаю, – поспешно ответила она. – Именно поэтому приезжала Мэри Аделин.

– Мэри Аделин? – Кровь ударила Льюису в виски. – А она, черт возьми, откуда об этом узнала?

– От мистера Риди, я полагаю. Только не сердись! Твоя сестра – чистый ангел! Она не хочет, чтобы ты закрывал галерею, Льюис! Во всяком случае, пока ты сам веришь в картины. Они с Дональдом Кентом одолжат нам столько, сколько нужно, чтобы продержаться еще год. Вот что она приехала сказать.

Впервые с начала борьбы глаза Льюиса наполнились слезами. О, его верная Мэри Аделин! Он вдруг увидел ее крадущейся по дому в Хай-Пойнт с корзинкой объедков для бедной миссис Эдгар По, умиравшей от чахотки по соседству… Он разразился громким радостным смехом.

– О, моя милая, добрая Мэри Аделин! Как это великодушно с ее стороны – дать нам целый год… – Он прижался мокрой щекой к щеке жены и надолго умолк. – Ну, дорогая, тебе решать, примем ли мы их предложение.

Он отодвинулся на расстояние вытянутой руки и взглянул на нее вопросительно. Слабая улыбка Триши встретилась с его собственной и слилась с нею в единое целое.

– Конечно же, примем!

От семейства Рейси, бывшего столь влиятельным в Нью-Йорке сороковых годов, спустя полвека, во времена моего детства, осталось лишь одно имя. Как и многие другие потомки гордого маленького колониального общества, Рейси исчезли, забытые всеми, кроме нескольких старых леди, одного или двух специалистов по генеалогии да кладбищенского сторожа церкви Святой Троицы, хранившего записи об их могилах.

Конечно, кровь Рейси еще прослеживалась в нескольких близких им семьях: Кенты, Хаззарды, Косби и многие другие с гордостью говорили, что один из их предков подписывал Декларацию независимости, однако к судьбе его потомков они уже не проявляли интереса. Старые ньюйоркцы, так славно жившие, так вольно тратившие деньги, покинув свои обеденные столы и церковные скамьи, развеялись, как горстка пепла.

Мне довелось услышать это имя лишь потому, что его обладательница, единственный уцелевший осколок прежнего величия, была дальней родственницей моей матери. В дни, когда мать полагала, что я буду вести себя хорошо, поскольку назавтра мне обещано что-нибудь особенно приятное, она водила меня к своей тетушке.

Старая мисс Алетия жила в доме, известном мне как «дом дядюшки Эбенезера». Должно быть, в свое время он был великолепным образцом домашней архитектуры; теперь же его считали чудовищным, хоть и достойным уважения пережитком старины. Мисс Рейси, искалеченная ревматизмом, обыкновенно сидела наверху, в огромной холодной комнате, скудную обстановку которой составляли мозаичные столики, палисандровые этажерки да портреты бледных печальных людей в странных одеяниях. Крупная мрачная старуха в черном кружевном чепце была такой глухой, что сама казалась древней реликвией, Розеттским камнем, к которому утерян ключ. Даже для моей матери, воспитанной в обычаях этой исчезнувшей теперь фамилии и смутно понимавшей, кого мисс Рейси имела в виду, говоря о Саре Энн, Мэри Аделин и Дяде Докторе, общение с ней было тягостным и томительным. Мои детские выходки мать чаще поощряла, чем порицала.

Во время одного из таких визитов, вяло блуждая взглядом по комнате, я заметил среди скучных портретов трехцветный пастельный рисунок сидящей на траве темноглазой девочки с высоким лбом в клетчатом платьице и расшитых панталончиках. Потянув маму за рукав, я спросил, кто она, и мать ответила:

– А, это бедная маленькая Луиза Рейси, умершая от чахотки. Сколько она прожила, Алетия?

Чтобы донести этот простой вопрос до тетушки, потребовалось десять долгих нелегких минут. Когда мы наконец добились желаемого и мисс Рейси с видом загадочного неудовольствия обронила глубокомысленное «одиннадцать», мама была слишком измотана, чтобы продолжать расспросы. Она повернулась ко мне с одной из потаенных улыбок, понятных лишь нам двоим, и произнесла:

– Бедное дитя должно было унаследовать галерею Рейси.

Мальчишке моего возраста ее слова совершенно ни о чем не говорили, и я тогда не понял скрытого веселья матери.

Эта давнишняя, почти забытая сцена внезапно всплыла в моей памяти в прошлом году, когда в один из нечастых визитов в Нью-Йорк я отправился на ужин к старинному другу, банкиру Джону Селвину, и застыл в изумлении перед камином в его новой библиотеке.

– Ого! – только и смог вымолвить я, глядя на картину над очагом.

Хозяин расправил плечи, сунул руки в карманы и принял вид благопристойной скромности, который в хорошем обществе принято напускать на себя, когда другие восхищаются твоим имуществом.

– Макрино д’Альба? Да-да… единственное, что мне удалось сцапать из коллекции Рейси.

– Единственное? Н-ну…

– О, ты просто не видел Мантенья, и Джотто, и Пьеро делла Франческа… Черт возьми, это была одна из прекраснейших картин Пьеро делла Франческа в мире – девушка в профиль с волосами в жемчужной сетке на фоне аквилегий; она вернулась в Европу – в Национальную галерею, я полагаю. А Карпаччо! Самый изящный маленький святой Георгий… уехал в Калифорнию… боже! – Он сел, тяжело вздохнув, словно голодающий, отвернувшийся от заставленного изысканными блюдами стола, и пробормотал будто бы в утешение самому себе: – Что ж, и эта покупка меня едва не разорила.

Я принялся перебирать в уме воспоминания в поисках ключа к загадочному явлению, названному им «коллекцией Рейси». Говорил мой друг таким тоном, который подразумевал, что упомянутые имена и картины знакомы каждому любителю искусства. И вдруг меня осенило.

– А это, часом, не картины бедной крошки Луизы? – спросил я, припомнив таинственную улыбку матери.

– Какой еще, к дьяволу, крошки Луизы? – Селвин недоуменно взглянул на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Еще год назад они принадлежали той дуре, Нетте Косби… а она об этом даже не подозревала!

Мы уставились друг на друга вопросительно: Селвин был озадачен моей неосведомленностью, я же был поглощен попытками проследить генеалогию Нетты Косби. И преуспел.

– Нетта Косби… ты о Нетте Кент, вышедшей за Джима Косби?

– Ну да. Она дальняя родственница Рейси. Ей и достались картины.

– Ах, Нетта… я ведь мечтал жениться на ней, когда покинул Гарвард, – произнес я задумчиво, обращаясь скорее к самому себе.

– Ну, если бы твои мечты сбылись, ты получил бы в жены полнейшую идиотку. И лучшую в мире коллекцию раннего Возрождения в придачу.

– Лучшую в мире?

– Ты, видимо, еще не видел картин. Как долго ты жил в Японии? Четыре года? Тогда конечно. Нетта обнаружила их только прошлой зимой.

– То есть как – обнаружила?

– Вот так. На чердаке старой Алетии Рейси. Да ты ее помнишь – жила в той жуткой храмине на Десятой улице, когда мы были маленькими. Она ведь была родственницей твоей матери, да? В общем, старая дура прожила почти полвека с картинами ценою в пять миллионов над головой. Кажется, они лежали там с тех самых пор, как умер бедный молодой Рейси, который и собрал эти сокровища в Италии много лет назад. Мне не очень много известно об этой истории; я не особо силен в генеалогии, о Рейси и вовсе не знаю ничего, кроме того, что они состояли в родстве с половиной знатных семей города. А, ну и Рейси-билдинг, полагаю, названо в их честь. Вот только строили его не они.