Всю аудиенцию Кирал выглядел равнодушным, словно это было очередное рутинное дело из многих, но теперь взгляд его обратился во взгляд сокола, заметившего ползущую по песку гадюку.

– Так значит, у вас есть просьба?

– Есть, ваше величество. Окажите Каимиру честь, позвольте снять это бремя с ваших плеч. Разрешите нам с Рамадом беспрепятственно охотиться на Хамзакиира в городе, в пустыне… везде, куда приведет след.

Кирал прищурился, словно не ожидал такой просьбы.

– А взамен?

– Отдайте мне Маласан.

Король помедлил с ответом.

– Что вы сказали?

– Маласан готовится к войне, – спокойно ответила Мерьям.

– И если они ударят, Шарахай загонит их обратно, за горы.

– Но к чему останавливаться? Почему бы не последовать за ними? Вас ведь сдерживает угроза нападения других королевств, верно? – Мерьям сцепила руки в замок, понизив голос до шепота, и Рамада пробрала дрожь. – Но когда Шарахай и Каимир объединяться… ни одна армия мира не сможет нам противостоять. Вот что я предлагаю, Первый среди Королей. Позвольте нам закинуть наживку для тех, кто стоит на пороге пустыни и ждет, когда вы оступитесь. Позвольте выманить Мирею и Маласан, растерзать их, когда те вылезут из норы. Добычи хватит нам обоим. Я лишь скромно прошу Маласан со всеми его землями, а Шарахай заберет Мирею.

Пришла очередь Кирала задуматься… как вдруг он вскочил, воззрился на Рамада и Мерьям сверху вниз, словно безумное божество. Рамад решил, что Мерьям совершила чудовищную ошибку, но тут Король заговорил:

– Начинайте охоту. – Он отвернулся и зашагал к дальней двери. – Когда скормите Хамзакиира эреку, получите свой союз.

Дверь с грохотом захлопнулась за ним, эхо пролетело по залу, и не успело оно стихнуть, как Мерьям осела на пол. Рамад бросился к ней, внутренне вздрогнув, ко-гда она ударилась лицом о мрамор.

– Мерьям, – прошептал он, встряхнув ее.

Она не ответила. Глаза ее были полузакрыты, дыхание – судорожное, словно ее лихорадило.

– Боги, Мерьям… – Рамад пронзил кольцом запястье и поднес к ее рту, боясь, что Кирал может в любой момент вернуться. После такой речи она не могла показывать слабость. Но и открыть Королю, что она идет алыми путями, нельзя было.

Кровь пролилась на губы Мерьям, капнула на пол, рисуя свой яркий узор на белых плитах. Рамад прижал руку сильнее.

– Пей, чтоб тебя.

Наконец она послушалась. Сперва слизнула капли, потом припала к ране, теплыми губами обхватив кровоточащую плоть. Она пила и пила, но Рамад не убирал руку, хоть и чувствовал: ее силы возвращаются.

Мерьям задышала ровнее, оглядела комнату, словно только сейчас осознала, где находится.

– Приберись, – велела она, поднимаясь.

Рамад вытер кровь темным рукавом, не пропустив ни одной капли, даже той, что просочилась в шов между плитами. Другим рукавом он утер кровь с подбородка и щеки облизнувшейся Мерьям. Убедившись, что улик не осталось, раненый по своему желанию лорд Каимира и его королева, возбужденная от дарованной им силы, покинули Закатный дворец.

Высоко во дворце Шукру, в комнате, которую занял с тех пор, как сбежал от ужасов Ишмантепа, перед высоким стеллажом стоял Дауд. На полках лежали бинты, мази, притирания и прочие лекарственные средства высшего качества. Многие аптекари Шарахая убили бы за такой товар. Этого богатства хватило бы на месяцы заботы о дюжинах больных. Но предназначались они лишь для одного человека.

Взяв моток бинтов и полупустой горшочек густого бальзама, Дауд вышел на середину комнаты, где, укрытая легким одеялом ниже пояса, лежала в постели девушка. Время шло к полудню, косые солнечные лучи падали из открытых окон справа. Ласковый ветерок колыхал длинные шторы, тени скользили по сиявшему чистотой мраморному полу, по кипенно-белым покрывалам, по неподвижной фигуре, туго обмотанной бинтами.

Дауд положил свои находки рядом с ней и оглянулся на человека, сидевшего у двери. Тот, как всегда, равнодушно наблюдал за ним – вот уже семь недель этот плотного сложения солдат, лет на двадцать старше Дауда, с легкой щетиной и пронзительными голубыми глазами, сторожил его, как верный пес. Большинство охранников во дворце были из Серебряных копий и Стальных дев, но этот человек от них отличался. Возможно, маласанец – со светлой кожей и острым носом. Бо́льшую часть времени он носил кожаные доспехи, тесно охватывавшие его фигуру, а когда сопровождал Дауда снаружи – еще и плащ с капюшоном. Дауд чувствовал, что солдат непрост, но не понимал, в чем именно.

– Все еще не хочешь назвать свое имя? – спросил Дауд.

Тот сидел, скрестив ноги, но теперь выпрямился, громко скрипнул стулом и поставил ступни на пол.

– Имя у меня длинное, – фыркнул он. – Не-твое-собачье-дело.

Примерно тот же ответ, какой он давал Дауду каждый день.

– Я слышал, как один из Копий вчера назвал тебя Зандретусом.

– Какого хрена спрашиваешь тогда? – мрачно отозвался охранник.

– Зандретус…

Он закатил глаза, угрожающе сдвинул брови.

– Сиськи Наламэ! Тогда уж зови меня просто Зандр.

– Зандр. Ты сто раз видел, как я это делаю, никакой опасности тут нет. Может, пощадишь ее скромность хоть немного? – Он указал на девушку. – Пока я не закончу.

Зандр округлил глаза, словно пораженный собственной бесчувственностью, и, не вставая, отвесил изящный поклон.

– Слушаюсь и повинуюсь, господин мой! А когда закончите, не принести ли вам чаю? Или лучше помассировать ступни?

– Это для нее, а не для меня.

– Да? – Он сделал вид, что заглядывает Дауду за плечо. – А по-моему, ей плевать. Так что давай, работай.

Дауд тяжело вздохнул. За ним и Анилой следили, стоило им ступить во дворец. И он понимал, что, пока Короли не начнут ему доверять, ничего не изменится.

– Анила, – тихо позвал он. Тяжелые шторы шуршали по полу. – Пора сменить тебе повязки.

Она не пошевелилась, не оттолкнула Дауда, когда он усадил ее и, заслонив от Зандра, насколько мог, принялся разматывать бинты.

Он начал с безволосой головы. Кожа Анилы, когда-то бывшая здорового медного оттенка, потемнела – но не как у асиримов, коричневых, как древесная кора. Скорее она сделалась темно-серой. Из гладкой стала шершавой и сморщенной, как дно иссохшей на солнце реки, и такой же твердой.

В те недели после ужасных событий в Ишмантепе, где они преследовали мага крови Хамзакиира, Дауд надеялся, что ее кожа станет прежней. Каждую ночь он молился Йеринде, чтобы она вернула Аниле красоту, иногда – Рие, ведь та, как богиня луны, сама обновляется каждый месяц. В минуты отчаяния он молился даже Бакхи – чтобы забрал ее жизнь и дал новую в Далеких полях. Он убедил себя, что Анила не может говорить, ведь если бы могла, то попросила бы избавить ее от этого существования, не стала бы молчать после того, как Дауд погасил пожар магией крови, а ценой стало ее собственное тело.

Его все время охватывал такой стыд при воспоминании об этом, что он готов был сделать выбор за нее… Хуже того – он серьезно задумался, не взять ли дело в свои руки.

Он продолжал разматывать бинты, иногда натягивая их и морщась от боли, которую боялся причинить. Потом поднял ее руки – Анила сама держала их, молча, – высвободил их, снял повязки с груди, как всегда думая о том, как ей, должно быть, неловко, пусть она и молчит…

Матроны спрашивали, не хочет ли он переложить на них эту задачу, но он принял их помощь только несколько раз, чтобы научиться ухаживать на Анилой, и с тех пор занимался ею сам. Это было его бремя. Он старался помочь ей всем, чем мог, и знал, что не отступит, пока она не поправится, не вернется в родительское поместье на Золотом холме.

Сняв бинты, он принялся отшелушивать кожу щеткой из волос с хребта костолома. Глаза Анилы покраснели, дыхание стало тяжелее, слезы потекли по щекам. Но Дауд продолжил методично работать, зная, что чем быстрее справится, тем быстрее перестанет причинять ей боль. Но все же прошептал – тихо, чтобы Зандр не услышал: