Я снова начал много писать после аварии. Именно в течение долгих месяцев восстановления меня вновь охватила жажда рисования. Тогда я, прежде всего, стал меньше пить, чтобы быть в состоянии полностью посвятить себя живописи.

После аварии я отменил все свои планы, отказался от съёмок, мне пришлось взять паузу на несколько месяцев. Пока я выздоравливал, мне было совершенно нечем заняться. Скука одолела меня настолько, что я стал рисовать, чтобы убить время.

Главной задачей художника всегда было отразить увиденное как можно реалистичнее — или, наоборот, как можно абстрактнее, не правда ли? А для меня живопись — это прежде всего способ времяпрепровождения. Хотя она всегда была моей страстью. Я сейчас говорю не о страсти моего отца, который был краснодеревщиком, а потом маляром и целыми днями перекрашивал фасады домов, практикуясь для этого на двери нашего дома. Как бы то ни было, теперь уже очевидно, что моё отношение к искусству в целом и живописи в частности далеко от серьёзного.

Я считаю, что для моего восприятия сюжета фильма рисунки и картины гораздо важнее, чем текст. Как правило, на рабочие записи режиссёра влияет повседневная жизнь — в них отражаются новости, последние события, общие воспоминания, знакомства — иногда с книгами, — и даже порой грёзы или кошмары... Но со мной всё происходит иначе. Записи к фильмам зачастую начинаются для меня с набросков, эскизов, рисунков, изображающих главных героев. Бывает, что и прямо перед съёмками я. рисую или пишу, чтобы лучше прочувствовать все подробности определённой сцены, истории... Я считаю, что живопись — это средство, с помощью которого можно передать то, что не выразить словами. В «Фейерверке» я использовал несколько своих картин вместо слов моего персонажа Хорибэ, прикованного к инвалидному креслу, который пишет так, будто заклинает судьбу, воображая путешествие своего друга Ниси и его жены. С помощью картин Хорибэ продолжает разговор с ними. Так как я считаю немного скучным минимализм икебаны, для которой достаточно одного цветка и простой вазы, мне в голову пришла идея написать для «Фейерверка» серию картин, где определённый цветок связывается с определённым животным. Так, подсолнух превратился у меня в морду льва, ещё один цветок стал головой пингвина... Еще я нарисовал все эскизы, написал все картины, которые появляются в «Ахиллесе и черепахе» — все работы моего персонажа, и в детстве, и в тринадцать лет, и в зрелом возрасте. Мне кажется, что высшая мечта режиссёра — самому проработать каждую деталь своего фильма. Так как в моём случае это невозможно, я использую свои картины как вещественные доказательства. Думаю, это происходит от моего глубинного желания самому нарисовать свои фильмы.

Вообще-то я — правша, но, как ни странно, иногда рисую левой рукой, как ребёнок.

История искусств зачаровывает меня: переход от одного течения к другому, иногда даже без перерыва, от реализма к импрессионизму, потом к кубизму, сюрреализму... Это развитие кажется мне таинственным и совершенно необычайным. Порой не происходит ничего. Пауза между двумя течениями, будто всё замерло в ожидании. А потом наконец-то возникает что-то новое.

Я люблю рисовать и писать красками. Мне всегда нравилось рисовать. Вот уже лет десять я пишу почти каждый день, трачу на это большую часть времени перед сном. Когда мне не спится, я рисую, пишу. Зачастую уже через несколько часов мне удаётся нанести последний мазок на холст. Иногда я заканчиваю полотно за одну ночь. Есть у меня и маленькие наивные картинки на клочках бумаги. Мне нравится их рисовать. А еще я обожаю чиркать наброски, какие-то детали, которые совершенно бесполезны, вообще ни к чему, но мне забавно. Для меня это что-то вроде ракугаки (традиционных рисунков).

Работая над «Банзай, режиссёр!», я вдохновлялся техникой Пауля Клее и Пикассо, которые рисовали и писали как маленькие. Они оба откладывали на время свои взрослые замыслы, эмоции, живописную технику и творили по-детски, будто играя. Я восхищаюсь Паулем Клее. Он был одной из знаковых фигур Баухауса[29]. Нацисты считали его «дегенератом», а на мой взгляд, он великий художник. В своих картинах он связывает абстрактные элементы без внутреннего содержания с другими, более символичными. Есть в его творчестве что-то от сновидений, и этим оно меня очень трогает. Его живопись говорит с духом напрямую, так как она не показывает ничего. Некоторые критики называли Клее примитивным художником, как Сати[30], который сочинял простенькие мелодии, построенные на повторах. Но, на мой взгляд, Клее — великий художник. Прежде всего, он создал особую технику: он писал инстинктивно, безо всяких раздумий, под влиянием ребёнка, живущего внутри него, того, кем он, возможно, и остался.

Из «Дневника» (1957) того же Пауля Клее: «Ничто в этом мире не может захватить меня, ведь я существую как среди мёртвых, так и среди тех, кто не был рождён. Чуть ближе к сердцу творчества, чем это принято. И всё же ещё слишком далеко».

Еще я высоко ценю творчество молодой японской художницы, которая называет себя Токиоко. Она работает в совершенно ином жанре, находя вдохновение в своем окружении и поп-культуре, этой смеси безумной истерии и упоения самовлюбленностью. Знаменитый режиссёр Этан Коэн, один из братьев Коэнов, помог ей организовать первую выставку в США, в одной из галерей Нью-Йорка.

Надеюсь, что в будущем у меня появится больше времени для живописи. И что я ещё смогу подняться над собой. Хотя я знаю, что никогда не смогу сравниться с Матиссом, Кокто или японским художником Лэйдзи Мацумото.

Писать, рисовать совсем не просто. Особенно когда отдаешь себе отчёт в своих недостатках. Я знаю, что многие мои картины, рисунки, наброски совершенно бессмысленны. Друзьям они кажутся забавными или скорее странными, и они совершенно правы. Галереи уже предлагали мне выставлять и продавать мои рисунки, но до недавнего времени меня это не слишком привлекало. Во Франции, скажем, лет пятнадцать назад, когда на фестивале в Авиньоне центральной темой была «Красота», мне предложили выделить там место, чтобы я представил своё видение красоты. Но этот проект так и не осуществился, хотя организаторы всё же отдали мне дань уважения. Затем, кажется в 2001 году, несколько моих работ были показаны в Париже, в Фонде современного искусства Картье, в рамках выставки, посвящённой японскому художнику и скульптору Такаси Мураками[31].

Сейчас я готов показать всё, от худшего до самого лучшего, подлинного Такеши, свои промахи, глупости, грязь, ахинею... Свою коллекцию отбросов. Выставка, в рамках которой я собираюсь высказаться как можно более личностно, задумана весной 2010 года, в Париже, при поддержке все того же Фонда Картье. Ради этого серьёзного проекта я попросил своего продюсера Масаюки Мори собрать все мои картины и рисунки, вплоть до самых крошечных, чтобы предъявить их западным зрителям. Возможно, они единственные, кто способен оценить эти работы, — так пусть узнают, кто я на самом деле. Потому что, на мой взгляд, европейцы меня переоценивают.

14.

Моё увлечение точными науками

Однажды весенним вечером после пары бокалов бордо Такеши Китано завёл речь о своей страсти к точным наукам, исписывая тетрадь математическими формулами...

Авария 1994 года несколько изменила моё восприятие жизни. После такого испытания и долгого выздоровления вы уже не будете прежним. На мне уже поставили крест, а я был охвачен такой жаждой жизни, как никогда раньше. Я очень много рисовал и стал снимать гораздо больше фильмов. Именно в тот момент я вернулся к изучению точных наук, в особенности математики.