– Жрачка будет? – хрипло спросил я у Треухова, открыв один глаз.

– А то! – Колян мечтательно закатил глаза. – Для нас отдельный столик! Салат, горячее и пирожное на десерт.

Окончательно проснувшись, я сел на кровати, пристально посмотрел на партнера по сцене и спросил:

– А выпивка?

– С бухлом хуже – коктейли. За отдельную плату.

– Ну, тогда возьмем пузырь да и выпьем на двоих! Я у Семы займу четыре рубля до стипендии.

– Сема не даст!

Мы смотрели друг на друга. Две песчинки в пустыне Общества Развитого Социализма. Два одиночества, которые встретились в общаге строительного института, чтобы, сложив ежемесячные картошку и сало, которые присылали его родители, с соленьями и десятью рублями от моих и прибавив к ним стипендию Коляна, тянуть месяц за месяцем наше студенчество.

Мы с легкостью проскочили те непростые времена благодаря веселому нраву, оптимизму, который (от безысходности) мы черпали друг в друге. На первом курсе мы «записались» в СТЭМ (студенческий театр эстрадных миниатюр). Выступали на всех мероприятиях нашего факультета, став к третьему курсу авторами и исполнителями собственной программы. «Сценическая» известность делала нас желанными гостями на студенческих вечеринках в общежитии института и сопровождалась не только дополнительным питанием, но и популярностью у представительниц прекрасного пола. Единственная проблема, которая у нас возникала, – кому гулять и терпеть, а кому наслаждаться в нашей двухкоечной комнатенке.

У однокурсников, которым посчастливилось родиться в городе и жить вместе с родителями, проблем с тем, где найти место «для нежных встреч», было намного меньше. Да и питались они, в отличие от нас, минимум три раза в день. Но! Как здорово гудела общага в праздники! Звукам, временами доносившимся из комнат, могли бы позавидовать актрисы (неведомых нам тогда) порнофильмов.

Смотрим мы друг на друга, и тут Колян поднимает вверх указательный палец:

– Реквизит!

– Какой реквизит, Николя?

– Помнишь миниатюру про председателя сельсовета?

– Помню, конечно!

– Ну, так там же к нему с бутылкой приходят!

– И че?

– Не «че», чекало! – Коляна, интеллигента из Ленинграда, раздражало «че» жителя Горьковской области. – Нам нужна бутылка для реквизита!

– Да ладно! Вован скажет: «Воды налейте!»

Вован – это секретарь комитета комсомола нашего факультета Вова Самсонов. Вован учился на пятом курсе, до четвертого принимал участие в СТЭМе и был на особом положении – отдельная комната с душем и туалетом, которая находилась рядом с красным уголком. Вован жил королем, меняя девчонок как перчатки. Кроме того, Самсонов курировал оформление студенческого бара и отвечал за его открытие.

– Ха! – Колян широко улыбнулся и опять поднял вверх указательный палец. – А правда жизни?! Хватит выходить на сцену с бутылкой, наполненной водой! Хватит затыкать ее бумагой! Вот так я понимаю соцреализм!

– Точно! – подхватил я. – Вовану скажем, что после выступления вернем, а там уж как получится.

– Кто пойдет с ним договариваться? – обреченно глядя на меня, спросил начинающий фармазон.

– Мой друг! – покровительственно молвил я. – Так как перед тобой автор миниатюры, идти тебе, Николя!

Колян тяжело вздохнул и, не сказав ни слова, вышел из комнаты, решительно хлопнув дверью.

Самсонов послал Коляна куда подальше, вместе с его правдой жизни и соцреализмом. Тогда, рискуя впасть в немилость к «комсомольскому богу», мой друг посуровел лицом и жестко сказал:

– Мы выступать, Владимир Сергеевич, не станем!

У Вована отвисла губа, он покраснел от подобной наглости, но вспомнил, что больше некому субботним вечером развлекать уже приглашенных гостей. Самсонов, обладавший редким чутьем и коммерческой жилкой (через семь лет он откроет первый в нашем городе частный банк), быстро подсчитал, что бутылка водки обойдется дешевле, чем поиск других артистов разговорного жанра.

Мы с Треуховым были беспроигрышным и проверенным вариантом. Вован сменил гнев на милость:

– Хрен с вами! После выступления вернете!

– Конечно, – Колян смотрел на него чистым открытым взглядом. – Только по рюмочке, в сценическом, так сказать, процессе примем, – и, пока Самсонов шумно вдыхал воздух, чтобы наорать на наглеца, добавил: – К нам родители приедут, дай-ка четыре пригласительных.

– Вот это хорошо! – расслабился Вован. – Родители вам не дадут пьянствовать!

Через час мой подельник, тут же загнавший пригласительные билеты по два рубля за штуку, пинком открыл дверь в нашу комнату. Его руки были заняты авоськами с едой.

Удивительный, волшебный запах стал обволакивать все вокруг. Я вожделенно вдыхал его и был счастлив оттого, что мои грезы о недалеком будущем (точнее, о следующем понедельнике) воплотились в реальность. Еще через полчаса, обжигаясь и чавкая, мы ели ложками пельмени, которые, безусловно, были придуманы гениальным человеком.

Время до пятницы пролетело быстро и сытно, а в пятницу вечером к нам пришел ну очень серьезный Самсонов, сурово посмотрел в наши глаза, осоловевшие от усиленного питания, и спросил:

– Готовы?

– К чему? – процедил я.

– Всегда готовы! – бодро ответил Колян.

– Мать вашу! – Вован сорвался на крик. – Завтра ректор, наш декан, секретарь парторганизации будут сидеть за первым столиком! Если вы, клоуны, их не развеселите, то обещаю неприятности!

– Простите, товарисч, – прошипел Колян, – вы кого клоунами назвали?

Пока Колян давал удава Каа из любимого всей страной мультфильма «Маугли», я встал у двери, за спиной у Вована.

Самсонов вспотел. Его затылок, в который я уперся многозначительным взглядом, буквально излучал испуг.

– Мы из тебя сейчас клоуна сделаем, сучонок, – продолжая шипеть, Треухов прихватил нос Вована большим и указательным пальцами, сжал и начал поворачивать по часовой стрелке.

– А-а-а-а! – заверещал Вован и подался назад, тут же наткнувшись на карандаш, которым я уперся ему в спину.

– Пристрелить гада? – спросил я Коляна задорным голосом молодого революционера.

– Вы что, пацаны! – Самсонов бухнулся на колени, и это спасло его нос от полного расплющивания. – Не то сказал, извините! – заголосил он.

– Кончай его! – жестко отрубил Колян.

– Знаешь «Отче наш»? – проорал я в ухо комсомольскому вожаку.

– Проси прощенья! – выкрикнул Колян.

Вован поднялся, сел на мою кровать, всхлипывая и вытирая кровоточащий, распухший красный нос, начал бормотать:

– Дураки… я пошутил… a вы… больно же… я вам реквизит принес… дураки…

Слово «реквизит» возымело магическое действие.

Так как Самсонов пришел без портфеля, я нежно приобнял его, распахнул полы модного в тот сезон свободного двубортного пиджака, из внутреннего кармана которого Колян точным движением извлек бутылку водки.

Потом я гладил Вована по буйной комсомольской голове, а Треухов делал ему щедрый бутерброд с докторской колбасой. Щедрый, потому что, прежде чем положить на хлеб излишне, как мне тогда казалось, толстый кусок колбасы, он еще намазал масло.

– Ты ваще! – сказал я. Немного подумав, махнул рукой и положил в стакан с чаем, услужливо приготовленный Коляном для Самсонова, аж три ложки сахарного песка.

Мы стали мирно пить чай, обсуждая, что же лучше приложить к носу, чтобы к завтрашнему дню он не был распухшим и красным.

Когда дверь за нашим дорогим гостем закрылась, Колян внимательно посмотрел на меня.

– Нет! – Я взял драгоценную бутылку и положил себе под подушку. – Завтра!

– Ну зачем завтра, – заканючил Колян, – завтра воды нальем и бумажкой заткнем!

– А реализм, Николя? Мы – артисты! Завтра придут люди, а ты – с похмелья?!

– Побойся бога! – Колян растерянно смотрел на меня. – Какое похмелье с одной на двоих?!

– Завтра, друг мой, завтра, – я зевнул и выключил в комнате свет.

Тяжело посапывая, мой друг разделся и улегся на свою кровать, панцирная сетка которой жалобно скрипнула. Я тоже не пошел умываться, лег на свою, не менее скрипучую, терпеливо дождался, когда Колян захрапит, удостоверился, что он не притворяется, засунул руки под подушку, положив их на желанную бутылку, и только после этого забылся беспокойным сном.