Складывалось впечатление, что на открытие бара собрался весь институт: толпа на входе в общежитие, забитый страждущими холл первого этажа, гордые лица счастливых обладателей входных билетов.

В маленьком подсобном помещении организовали комнату для «артистов», поставив туда три стула и металлическую вешалку. Мы с Коляном толкались около двери, потому что нам переодеваться было не нужно – на нас были изрядно мятые костюмы и довольно свежие (постиранные и поглаженные пару дней назад) рубашки. В наших глазах горел огонь вдохновения, сердца бились в унисон вибрациям зрительного зала, который мы еще не видели, но уже чувствовали.

После того как Надя – звезда институтской самодеятельности – спела «Ой, цветет калина в поле у ручья…», раздался шквал аплодисментов. Настала наша очередь.

– Дорогие друзья! – начал я непринужденно. – Сегодня мы покажем вам несколько миниатюр из замечательной и насыщенной студенческой жизни!

Я ощупал глазами зал. За первым столиком сидели: ректор Виктор Сергеевич Земляникин, секретарь парткома Татьяна Павловна Виноградова, председатель профкома Елена Кузьминична Белецкая и декан нашего факультета – упитанный Георгий Яковлевич Пинский. Мне сразу стало душно, но их одобрительные взгляды приободрили меня, и я, неожиданно для себя самого, закончил свое яркое вступительное слово:

– Мы – артисты! А место артистов, как известно, в буфете! Сегодня в вашем буфете искрометный Николя и неподражаемый я! Встречайте!

Повернувшись к Коляну, я наткнулся на его удивленный взгляд, а мое ухо уловило тихий девичий шепот:

– Как зовут этого красавчика?

Мы исполняли наши миниатюры эмоционально и ярко. Зрители хлопали, смеялись, замирали – в общем, шли за нами в светлый мир художественной самодеятельности. Учитывая то, что сидели они за накрытыми столами, выступление сопровождалось чавканьем и звоном бокалов.

Последняя миниатюра называлась «На картошке». Смысл ее заключался в том, что старший группы студентов, которых в те времена традиционно отправляли на картошку в начале сентября, пришел к председателю сельсовета, чтобы договориться о дополнительном питании. Конечно, председатель кричал, что у него нет сметы на дополнительное питание, фонды исчерпаны, а лимиты закончились, но после того, как старший группы доставал бутылку, разговор приобретал другую тональность. Фишка была в том, что, наливая (по чуть-чуть) и выпивая (одну за другой), эти товарищи начинали заговариваться и нести всякую чепуху.

В общем, детали здесь не имеют значения.

Когда я (в образе старшего группы) достал бутылку водки из внутреннего кармана своего пиджака и уверенным движением открыл пробку, зал затих.

– Вода! – Мы не отреагировали на реплику.

Я разлил в наши стаканы «по чуть-чуть», и мы дружно выпили, натурально сморщившись. Дело в том, что закуски-то у нас под рукой не было! Да и по логике миниатюры – какая закуска могла быть в кабинете председателя сельсовета?!

В тишине, а потом нарастающем шепоте спорящих о том, настоящая водка или нет, мы продолжали играть-наливать-выпивать. Быть может, все бы обошлось, но… запах. Постепенно водочный дух достиг первого столика. Ректор, декан и председатель профкома сами уже прилично глотнули, а вот непьющая секретарь парткома Татьяна Павловна Виноградова принюхалась и от удивления широко раскрыла глаза.

Татьяна Павловна была женщиной интеллигентной и очень образованной. Совершенно непонятно, как она стала секретарем партийной организации нашего института. Ко мне она относилась очень хорошо, потому что ко всем праздникам я писал стихи в нашу институтскую газету. Типа:

Почувствовав запах настоящей водки, которую мы пили, как воду, без закуски, Татьяна Павловна замерла. Как теперь принято говорить, она была в шоке.

Быстро распространяясь, запах дошел и до других столиков. Мы закончили под дружный хохот и гром аплодисментов. Бутылка была пуста. Мы раскланялись. Под крики «Браво!» ведущий вечера проводил нас к свободному столику и объявил антракт.

Мы были в центре внимания. Нас хлопали по плечам, что-то говорили, смеялись. Усевшись за стол, я начал быстро есть салат, потому что алкоголь стал подниматься теплой волной из пустого желудка к голове, а финал этого процесса, как всегда, было трудно предугадать.

– Как же так? – Татьяна Павловна стояла напротив нашего столика и качала головой. – Как вы могли!

Она махнула рукой и ушла в сгущавшийся вокруг меня туман.

– Как тебя зовут? – прошептали мне в ухо.

Я повернул голову, сфокусировал расплывающуюся картинку и увидел милое личико с большими серыми (слегка затуманенными алкоголем) глазами, которые призывно смотрели на меня.

Дальнейшее я помню эпизодично, как будто кто-то включал ненадолго телевизор, а потом выключал…

Щелк! Громко играет «Queen». Я обнимаю за плечи незнакомку и прошу у Вована ключ от его комнаты. Самсонов орет мне на ухо: «Да пошел ты!» – и сует в нос кукиш. Я вижу, что он еле стоит на ногах, упираясь руками в стол, за которым уже кто-то спит.

Щелк! Колян сует мне в руку ключ от красного уголка, держась за стул, чтобы не упасть.

Щелк! Я закрываю изнутри дверь и пытаюсь осмотреться. Девушка с потемневшими от желания глазами стоит у стены. В пустой комнате нет ни столов, ни стульев (все вынесли в бар). В углу, в специальной подставке стоит красное с золотом знамя института, святыня, на которую недавно первый секретарь обкома партии прикрепил орден Ленина.

Когда я проснулся от головной боли в затылке, за окном было светло. Рядом сладко сопела очаровательная незнакомка. Наши обнаженные и, скорее всего, согрешившие тела удобно расположились на… красном с золотом знамени института, расстеленном на полу.

«Суд. Приговор. Высшая мера» – пронеслось в моем оживающем мозгу, и я попробовал встать. С третьей попытки мне это удалось. Дрожащие (то ли от страха, то ли с похмелья) руки не слушались, я с трудом оделся. Стараясь не шуметь, я начал будить мою потенциальную сокамерницу, которая в ответ стала меня пинать.

Я взял блузку девушки, имени которой я не помнил (а может быть, и не знал), и накрыл ее лицо. Когда прекрасная фея сдернула блузку с лица, открыла глаза и судорожно вдохнула, я зажал ей ладонью рот, чтобы она не разбудила криком всю общагу, и горячо зашептал:

– Тихо, тихо, милая. Ты такая замечательная, нежная и удивительная. Мне было так хорошо с тобой. Я влюбился. Только сейчас нам надо одеться и уйти.

Она быстро-быстро закивала головой, и я понял, что мой горячий шепот воспринят.

Я нежно поднял с пола мою неожиданную любовь, и, несмотря на вновь возникшее желание, стал одевать ее. Когда она, включившись в процесс, начала самостоятельно застегивать блузку, я метнулся к знамени и принялся лихорадочно его сворачивать. Водрузив святыню на место, я схватил за руку полуодетую девушку, и мы пулей вылетели из красного уголка.

Все закончилось благополучно.

Правда, потом, когда на торжественных мероприятиях, проходивших в актовом зале нашего института, выносили знамя, мне становилось немного не по себе. Я поднимался вместе со всеми, чувствуя, как мои щеки горят, а кровь толчками пульсирует в венах. Сердце рвалось из груди, глаза блестели, а стоящие рядом завидовали такому патриотическому рвению. Не мигая, смотрел я на институтскую святыню, мечтая только о том, чтобы никто не заметил эрекцию, которую я аккуратно прикрывал опущенными вниз руками.