Торонто был для Каусар городом призраков. Каждый год, собравшись с духом, она решала навестить дочь и внучек. И всякий раз, после того как Хасан уже успевал обо всем договориться, Каусар отменяла поездку. «Нет, лучше весной. Или летом, когда у Малихи и Физзы каникулы. В Рамадан, когда мы сможем вместе разговляться».

Потом у Хасана обнаружили рак, и речь о поездке уже не заходила. А теперь Сана – ребенок, никогда не доставлявший матери ни малейшего беспокойства, – находилась под подозрением в совершении убийства.

Каусар вознесла краткую дуа[4]: «Пусть все это окажется недоразумением». Чтобы ее Сана могла совершить акт насилия? Это немыслимо. Чтобы дочь оказалась в тюрьме – это вообще за гранью возможного. Самым неожиданным событием, связанным с ее дочерью, было прошлогоднее решение Саны открыть бутик модной восточной одежды. Но этот бизнес вполне подходил ее организованной и стильной дочери. Торжественное открытие магазина состоялось прошлой осенью, мать на нем не присутствовала.

– Я могу приехать через несколько дней, – предложила Мэй, прервав мысли Каусар. – На случай, если тебе понадобится помощь.

– Спасибо. – Каусар улыбнулась подруге. – Но я заказала обратный билет через неделю. Я уверена, что произошла какая-то ошибка. Кроме того, ты сейчас нужна Дженни.

– Откуда ты знаешь? – недоуменно спросила Мэй, затем усмехнулась. – Я понимаю, почему Сана в первую очередь позвонила тебе. Она знает: мама сможет вычислить, что на самом деле произошло, – возможно, даже раньше тамошних полицейских.

Каусар с улыбкой покачала головой.

– Думаю, она просто хочет, чтобы мама была рядом.

– Все равно, меня каждый раз поражает, когда ты узнаешь о моих детях что-то такое, чего я еще не знаю.

– Я очень рада за Дженни, – осторожно сказала Каусар. – Хотя в прошлый раз мне показалось, что ей немного не по себе.

Судя по всему, Мэй не была готова обсуждать в подробностях проблемы своей младшей дочери, а потому торопливо сменила тему.

– Что ж, буду ждать новостей. Значит, справишься сама?

Каусар бросила взгляд на свою объемистую черную кожаную сумочку, куда перед тем уложила две маленькие фотографии – на одной они с Хасаном в день свадьбы, почти сорок лет назад, на второй – неугомонный озорник с дерзкой улыбкой, ее младший сын Али, навсегда оставшийся пятнадцатилетним…

– Иншаллах, – ответила она. Мэй не нужно было объяснять это универсальное слово, которое переводится с арабского как «на все воля Божья», но может означать и «надеюсь», и «постучи по дереву», и «вашими молитвами».

Мэй въехала на небольшую автостоянку муниципального аэропорта имени Джека Гарленда – воздушные ворота в отдаленные районы Северного Онтарио и в сам город. С тех пор как Каусар впервые оказалась здесь, аэропорт почти не изменился.

Когда Хасан понял, что жене нужно сменить обстановку и уехать из Торонто, он связался со старым знакомым из канадской армии, а тот навел справки на базе 22-го крыла Канадских ВВС в Норт-Бее. Эта база когда-то была оживленным центром североамериканского командования воздушно-космической обороны, следившим за действиями Советского Союза во время холодной войны, да и теперь продолжала отслеживать все самолеты, прибывающие в Северную Америку. Оригинальное здание с подземной штаб-квартирой, способной выдержать прямой ядерный удар, было чудом инженерной мысли. В 2006 году база была выведена из эксплуатации и переехала в более компактное современное здание, но сокращение финансирования привело к резкому уменьшению численности военного персонала. В результате 22-е крыло стало единственной базой канадских ВВС без самолетов. Но в расположенном рядом городке требовался врач, и Хасан получил эту работу. Они с Каусар переехали, оставив Адама и Сану в Торонто заканчивать университет, а Али – в месте его последнего упокоения. Как ни больно было расставаться с детьми и городом, который успел стать ей родным, Каусар понимала, что выжила только благодаря переезду в Норт-Бей.

Они купили маленький дом. Хасан сразу же погрузился в медицинскую практику: лечил армейских ветеранов, пенсионеров и прочих жителей городка, включая растущую мусульманскую общину. Каусар проводила дни в хлопотах по дому, ходила в библиотеку, занималась садоводством, пытаясь как-то прийти в себя после утраты сына. Прошел почти год, прежде чем она смогла вставать с постели раньше полудня, и еще год, прежде чем она научилась испытывать простые житейские радости без примеси чувства вины. Но мало-помалу им с Хасаном удалось создать некое подобие новой жизни.

На похороны Хасана собрался почти весь городок; морозильник у Каусар был забит поминальными угощениями, которые она не могла заставить себя съесть.

Мэй свернула на парковку у входа в аэропорт. В это время дня на стоянке было пусто. Она взяла с заднего сиденья небольшой бумажный пакет и протянула его Каусар. В нем лежал блокнот с ярким узором из желтых, фиолетовых и оранжевых цветов на лоснящейся обложке из искусственной кожи.

– Чем-то напоминает твой садик, – объяснила Мэй. – Мои ученики считают, что век бумаги прошел, но мне всегда приходится что-нибудь записывать. Этот блокнот поможет тебе в расследовании, тетушка-детектив.

Каусар когда-то рассказала подруге о принятых в их культуре почтительных обращениях: каждого взрослого человека называют тетей или дядей, даже если ему всего тридцать лет; настоящим же кровным родственникам присваиваются специальные титулы в соответствии с их ролью в семье. Этот обычай умилил Мэй, и она стала называть себя «тетушкой-учительницей», а иногда «измученной тетушкой». А Каусар она скоро стала в шутку звать «тетушкой-детективом».

– Я не детектив. – Каусар растроганно улыбнулась, глядя на подарок. – Я просто замечаю некоторые вещи.

– Значит, это блокнот для заметок. – Мэй вложила подарок в руку подруги и, помолчав, нерешительно спросила: – Как ты узнала про Дженни?

Когда Каусар укладывала подарок в сумочку, у нее возникло такое сильное ощущение дежавю, что закружилась голова. Словно она уже переживала этот момент – то ли в другой жизни, то ли во сне. Я просто замечаю некоторые вещи.

– Мне запомнилось, как она любила всякий фастфуд во время предыдущей беременности. А недавно я видела ее в продуктовом магазине: она взяла две бутылки сальсы и три пакета чипсов. Я буду молиться за нее и за ваше счастливое число тринадцать.

По лицу Мэй пробежала тень, и Каусар засомневалась, что правильно истолковала ситуацию. Хасана то забавляли, то раздражали ее «фокусы», как он их называл. Каусар совершенно непроизвольно замечала в поведении, облике и словах людей то, чего не замечали другие, а затем подытоживала свои наблюдения. Для нее это было так же естественно, как дышать. Например, заметив, что рукав местного имама немного испачкан в чем-то ярко-оранжевом, она поняла, что у него сейчас гостит сестра, которая прекрасно готовит домашний ачар чатни[5]. А много лет назад она без всяких расспросов узнала, что ее восьмилетнюю дочь дразнят в школе. Но не всем нравилась ее наблюдательность. Когда Каусар попросила имама передать приветствия его сестре, он удивился и даже насторожился. То, что ей казалось естественным, окружающие – даже собственные дети – считали бестактной назойливостью. В конце концов она начала просто копить свои наблюдения в уме и изображать удивление всякий раз, когда кто-нибудь делился с ней давно известным ей секретом.

С Мэй все было по-другому. Обычно подруге нравились ее «заметки». Но на сей раз что-то пошло не так. Каусар решила потом созвониться и узнать, все ли в порядке: может быть, в жизни Дженни происходит не только долгожданная беременность, а что-то еще.

– Прошел всего год с тех пор, как умер Хасан, – начала Мэй, снова меняя тему. – Я знаю, что время на самом деле не лечит боль утраты. Но, несмотря на печальные обстоятельства, я рада, что ты едешь в Торонто. Ты так долго здесь у нас пряталась… – В глазах подруги были сочувствие, понимание – и не только. Мэй в одиночку растила четверых детей после того, как от нее ушел муж – уехал куда-то на нефтяные месторождения Альберты. Чтобы прокормить семью, она работала учительницей в старших классах, репетиторствовала, преподавала в летней и вечерней школах. Лишь несколько лет назад, выйдя на пенсию, она позволила себе немного расслабиться. – Жизнь еще не кончена, не забывай об этом. Тебе всего пятьдесят семь. Это твой второй акт. Все в твоих руках. – Мэй достала из багажника дорожную сумку Каусар.