Подруга желала ей добра, но Каусар воспитывалась в другой культуре. Она вышла замуж за Хасана в семнадцать лет, вскоре после окончания средней школы в Хайдарабаде. Ему было тридцать два, он успел отслужить в канадской армии и стать врачом. Хотя его родители переехали в Канаду, когда Хасан был еще ребенком, они хотели женить его на девушке «с далекой родины» и организовали помолвку через общих знакомых. Дата бракосочетания была назначена после двух коротких встреч, во время которых беседовали только их отцы, а молодые лишь застенчиво переглядывались. Несмотря на разницу в возрасте и нежелание ее родителей отправлять единственную дочь в Канаду, согласие было получено: у семьи Хасана сложилась очень хорошая репутация. Кроме того, редко можно встретить врача, который не просит за невестой большого приданого.

Но самой Каусар все же нелегко было выходить замуж за совершенно незнакомого мужчину. Хасан оказался добрым человеком, и со временем их связала настоящая крепкая любовь, не угасшая после нескольких десятилетий брака, рождения троих детей и даже тяжелой утраты сына. И все же Каусар всегда знала свое место: она жена и мать, ее мир ограничивается домом, детьми и социальными приличиями. Для друзей она оставалась миссис доктор Хасан Хан, а достижения и личность мужа сливались с ее собственными.

Каусар понимала, что живет в достатке, и ни на что не жаловалась. Когда дети пошли в школу, она выучилась на психолога на вечернем отделении. Она знала, что никогда не будет работать по специальности, но училась с удовольствием. Идея начать жизнь заново во «втором акте» могла показаться привлекательной таким людям, как Мэй. Каусар же полагала лучшим, на что теперь имеет смысл надеяться, несколько десятилетий тихой спокойной жизни. Мечты, в которых она боялась признаться даже самой себе, – о приключениях, интригах, о том, чтобы внести свой вклад в общество самостоятельно, а не только в качестве жены и матери, – давно рассыпались в прах.

Каусар подхватила свою сумку и обняла Мэй.

– Перья уже подняты, и страницы высохли, – процитировала она известную мусульманскую поговорку.

Мэй недоверчиво покачала головой.

– Я не знаю, что это значит, Каусар Хан. Но жизнь больше, чем сидение дома в одиночестве в окружении призраков и воспоминаний.

Рейс задержали на час, и все это время Каусар не находила себе места. Неужели Сану арестовали? Где она сейчас – в тюремной камере? Нужны будут деньги для выхода под залог? Каусар понятия не имела, как работает канадская система уголовного правосудия: ей не приходилось сталкиваться с ней лично. Все ее знания по этому предмету были почерпнуты из американских и британских детективов.

В прошлый раз, когда семье пришлось иметь дело с полицией, всем занимался Хасан. Каусар тогда была не в состоянии разговаривать с полицейскими, адвокатами, следователем и названивавшими репортерами. Но Хасана уже нет, а Сане нужна помощь.

Внимание Каусар привлекла цветастая обложка подаренного блокнота. Она вынула его из сумки и раскрыла на первой странице. Вверху аккуратным почерком Мэй написала: «Расследование Каусар Хан» – а заглавные буквы в имени и фамилии украсила завитушками. Каусар улыбнулась неуемному оптимизму подруги.

Они познакомились, когда Мэй еще преподавала историю в местной средней школе. Знакомство переросло в дружбу. Вскоре Мэй случайно обнаружила необычайную наблюдательность Каусар, и та помогла ей разобраться с несколькими школьными кражами, одним случаем плагиата и еще один раз, когда понадобилось выяснить, кто из троих близнецов – подростков с криминальными наклонностями – совершил проступок.

«У каждого из нас есть своя сверхспособность, – как-то сказала Мэй. – Я могу мотивировать нерадивых учеников и интересно преподавать подросткам историю Канады. А ты рождена, чтобы раскрывать тайны».

Наконец объявили посадку. Каусар показала стюардессе свои водительские права; та внимательно посмотрела на фото, сравнивая его с лицом пассажирки. Каусар регулярно продлевала права, хотя не садилась за руль со дня смерти Али.

Очередь на такси в аэропорту Торонто была небольшой. Вежливый водитель – судя по виду, земляк – умело вывел машину на оживленное шоссе 401, ведущее на восток к Скарборо, пригороду, где жила Сана.

Рамадан давно закончился, и уже сейчас, в конце апреля, в Торонто повсюду виднелись признаки начала строительного сезона. Городской пейзаж запестрел подъемными кранами, а высотные многоквартирные дома со стеклянными фасадами тянулись к небу, как секвойи, соперничая за лучший вид на бурлящий жизнью мегаполис.

Такси свернуло с шоссе на центральную улицу. Каусар не отрываясь смотрела на заполненные людьми тротуары; кто-то ждал автобус, родители везли в колясках маленьких детей, кучками стояли подростки; многие из прохожих чертами лица напоминали ее саму.

Уверенно проехав по узким улочкам плотно застроенного пригорода, водитель остановился перед большим двухэтажным особняком и выскочил из машины, чтобы помочь пассажирке достать сумку. Каусар вручила ему щедрые чаевые.

Нашарив в сумочке ключи от дома Саны, Каусар пошла по подъездной дорожке. Когда Хасан был здесь в последний раз, Сана вложила эти ключи ему в руки. Каусар помнила тот восторг, с которым он рассказывал, что дочь попросила его считать этот дом своим. В некотором смысле так оно и было – отец выплатил большую часть его стоимости.

Дом был большой, с подъездной дорожкой на три автомобиля. Из просторной прихожей, где Каусар разулась, дверь вела в большую гостиную с потолком на высоте семи метров и с окнами во всю стену, через которые лился, радуя душу, яркий солнечный свет. Дом казался безлюдным, но вскоре послышался шум быстро приближающихся шагов.

– Амми. Ты приехала, – проговорила Сана и бросилась в объятия матери.

Поначалу Каусар растерялась. Почему Сана дома? Всю дорогу она переживала, что дочь допрашивают в полицейском участке или держат под стражей. Сана объяснила, что вернулась всего пятнадцать минут назад, а затем повела мать в просторную кухню открытой планировки – с хромированной фурнитурой, белыми мраморными столешницами и обширным кухонным островком. Каусар остановилась на пороге, любуясь свободным пространством, оформленным в минималистском стиле Саны. Все сверкало и выглядело ухоженным и дорогим.

– Следователь по этому делу не хотел меня отпускать, но я сказала, что муж в отъезде и за детьми некому присмотреть, – объяснила Сана, усаживаясь на отливающий хромированным блеском, но на вид не очень удобный барный стул – ноги у нее не доставали до пола.

В свои тридцать шесть лет Сана была красавицей с большими темными глазами, окаймленными густыми ресницами. Нос у нее был с горбинкой, как у Хасана, но в остальном черты лица почти полностью повторяли материнские: губы с легким изгибом, густые темные брови, безупречная смуглая кожа. Лицо Саны с годами округлилось, фигура чуточку раздалась и, на взгляд Каусар, стала больше соответствовать высокому росту дочери, который Сана даже подчеркивала, отдавая предпочтение обуви на высоких каблуках – хотя у нее имелась и обширная коллекция изысканных традиционных туфель, украшенных вышивкой и блестками. Она любила нарядные добротные вещи и часто носила блузки с брюками из хлопка, льна или шерсти, даже когда ходила по делам или готовила ужин. Ее страсть к порядку распространялась на весь дом – в раковине не было ни одной грязной тарелки, на столе после завтрака не осталось ни пластиковых контейнеров, ни липких пятен.

Сегодня Сана была в яркой, вышитой золотом оранжево-голубой курте[6] и таких же брюках-капри. Блузка и брюки выглядели на удивление свежими, как будто их владелица не провела целый день на допросе в полицейском участке. Словно прочитав мысли матери, Сана оттянула рукой ткань и поморщилась.

– Они забрали мою одежду. На ней было много крови, – пояснила она чуть дрогнувшим голосом. – Я даже не заметила, как перепачкалась, пока полиция не приехала. Сняла с вешалки первый попавшийся костюм, хотя такие цвета не ношу.