Вчера дед продержал его до вечера в лавке, а сегодня Нино всю вторую половину дня проторчал в гостинице. Юноше казалось, его водят по кругу.

«Присмотри за прилавком. Может, что-нибудь поймешь», — сказал дед. А что там особого: туристы выбирают оливковое масло, платят деньги и уходят?

«Пойди, посмотри, кто приезжает». Ну, он долго сидел на потертом скрипящем стуле у стойки регистрации, наблюдал, как люди подписывают документы. Что он должен был увидеть — молодые пары, пожилых немцев, семьи с детьми? Какой в этом смысл?

Или позавчера на складе. «Сходи с Марко, помоги разгрузить и проверь, что пришло». Нино весь день выгружал ящики с маслом и вялеными помидорами, банками с анчоусами. Несколько часов он сверял товары с записями в инвентарной книге, а дед стоял рядом и наблюдал.

И так каждый день — товары, люди, деньги, комнаты, склады. Нино не понимал, что ему хочет показать дед. Какая может быть логика в ежедневном хаосе?

Белые потрепанные кроссовки шлепали по нагретым камням улицы. Нино еще сильнее ссутулился, нахмурился. Темные глаза не видели ни домов, ни людей. Он пытался начертить схему, проводил линии между складом, гостиницей, лавкой, но по-прежнему не видел логики. Это бесило: видеть и не понимать. Пустая трата времени!

Нино засунул руки в карманы. Ему нравилась ясность: алгоритмы, схемы, формулы. Он что, бесплатный разнорабочий? Почему дед не скажет прямо, чего хочет? Иногда Нино еле сдерживался, чтобы не нагрубить: «Сделай сам, если тебе нужно». Сразу становилось стыдно. И страшно. Деда нельзя оставить одного — в опустевшем доме, в лавке, в гостинице, в этом Липари. Вот завтра дед скажет: «Сходи глянь», и Нино наденет кроссовки и пойдет. Ради деда. Он не злой. Просто старый, упрямый и одинокий.

Так Нино и брел домой, ссутулившись, то и дело запуская руку в растрепанные волосы, не замечая голосов в тех же кафе, тех же лодок у причала и вечного запаха жареной рыбы из окон. Липари был таким же, как вчера. Как позавчера. Каким будет завтра.

Без тети Клаудии и кузины Элены дом затих. Тонкий халат, баночки в ванной ждали своих хозяек. Скорее бы они вернулись с этой дурацкой свадьбы кузена Чиччо. Дед снова промолчит, когда Нино предложит разогреть рагу или фриттату, потому что разогревать еду — это не готовить.

Последний раз его отец Карло Руссо приезжал на Липари хоронить бабушку Терезу. Может, отец боится вернуться, боится услышать от деда: «Ты посмотрел на море и выбрал землю, сын. Но земля не твоя»? Нино представил деда — внешне безучастного, только рука ищет в кармане то ли сигареты, то ли лекарство.

Когда-то Нино думал, что его отец просто трус — не приезжает, потому что не хочет посмотреть в глаза деду. Но однажды он увидел старую фотографию в альбоме и понял, отец не трус, он давно стал другим человеком и не может исполнить желание деда. Магнитик на холодильнике до сих пор прижимал записку тети Клаудии «Вернемся в понедельник». Для отца это место давно перестало быть домом. Нино не знал, как это исправить. Да и вообще — надо ли? Если бы бабушка была жива…

Нино слышал, как на кухне дед открыл и закрыл холодильник. Наверное, посмотрел на оставленные Клаудией контейнеры.

— Нино, ты пришел. Меко заходил, принес сардины. Помой руки, будем готовить пасту. Как делала Тереза.

В коридоре Нино вздохнул. Готовка, посуда, часы у плиты. Но дед один, и у Нино выбора нет.

Он забрал у деда большую кастрюлю, наполнил водой и поставил на огонь.

— Соли больше, Нино. Паста должна плавать в море, — дед следил за каждым движением. Вода закипела.

— Где фенхель? — спросил Витторио.

— Забыл, — смутился Нино.

Дед молча встал, взял с подоконника фенхель и положил перед Нино.

— Паста без фенхеля как дом без окон, так Тереза говорила. Королевская трава, — заметил дед.

Остро пахло анисом, луком, оливковым маслом и рыбой — всегда одним и тем же. Наверное, в этом доме все стены пропитались этим запахом.

Сидя за столом, дед наблюдал за внуком:

— Это лучшее масло. Чеснок не передержи.

Нино покорно кивнул. Он не понимал, чем масло из их лавки лучше того, что мама покупает в Неаполе. А дед считал иначе.

— Шафран, — сказал дед.

Нино взял чашку с замоченными лепестками, вода в ней была ярко-желтая. Он вылил ее на сковороду. Дед молча наблюдал. Нино не мог представить, что в этот момент Витторио в нем видел себя, а рядом молодую Терезу на этой кухне. Только тогда она распоряжалась, а он готовил.

Нино положил пасту в тарелку и поставил перед дедом.

— Где фенхель? — строго спросил дед, не притронувшись к еде.

Нино подвинул нарезанную зелень. Не говоря ни слова, дед посыпал ею пасту, попробовал, немного посидел с закрытыми глазами, кивнул и начал есть. Нино смотрел на него и думал: это повторится завтра. И послезавтра. Паста в понедельник, рагу во вторник, фриттата в среду. Всегда одно и то же.

Дед молча отодвинул тарелку, встал и отошел к окну. За окном окончательно стемнело. Соседи в доме напротив переключали каналы: обрывки фильма, лотерея, музыка и столичные новости. Политика, скандал в Риме, экономика. И так из вечера в вечер. Никому не было дела до Липари.

Чиркнула зажигалка. Дед курил когда хотел, где хотел. Тетя Клаудиа еще могла с ним бороться, но ее не было. Дым поднялся к потолку, запах сигарет смешался с фенхелем и оливковым маслом.

И тогда Нино спросил:

— Дед, как ты женился на бабушке?

Витторио замер, сигарета дрожала между пальцами.

— Как вы встретились, дед?

Витторио невидяще смотрел в стекло. Столбик пепла упал на подоконник. Он аккуратно смахнул его в пепельницу.

— Встретил ее в Палермо. Красное платье. Умная. Не красавица.

Витторио снова замолчал, наконец выдохнул струйку дыма.

— Я знал, обычная жена мне не подойдет.

Нино ждал.

— Я пришел к ее отцу. Не с кольцом. С бумагой и словом. Сказал: твоя дочь будет не просто женой. Она будет хранить ключи — от дома, от складов. Без меня ее слово — закон для моих людей. Не красивая, но умная и честная. Это нужно мне.

Витторио затянулся.

— Сорок три года вместе. Потом она умерла. И только тогда я понял — это была не покорность...

Дым поднимался к потолку, потрескивал табак.

Витторио казалось, это было вчера — красное пятно в толпе, огромная люстра над головой, отблески света на гладком мраморе пола. В бокале — сухое белое, которое он даже не допил. И где-то между голосами, смехом, музыкой — оно, красное платье. Изящная шея, тонкие пальцы на бокале, не высокая и не маленькая. Почти не говорит, слегка наклонив голову на бок, слушает. Взгляд внимательный, острый, как лезвие. Тогда он убеждал себя, что выбирает ее умом, без глупостей. Только много лет спустя он понял, что это любовь с первого взгляда, но было поздно.

Узкая улица старого Палермо. Камень под ногами еще теплый. Над головой веревки между домами, белье, полоска неба. Тереза немного впереди. Ее тетка рассказывает про двоюродную кузину и неудачный брак. Все пространство заполняет голос Терезы — спокойный, мягкий, тихий. Слова тетки он помнит, а фразу Терезы нет.

Стол Доменико, ее отца, старые тяжелые кресла с потертыми кожаными сидениями. Фотографии на серых стенах. Его собственные бумаги на столе: цифры, подписи, логотип банка. Запах застарелого табака и чернил. Доменико читает, морщится. Гудки машин, крики торговцев за окном. Тяжелое дыхание. Скрип пера по бумаге. Доменико согласен на брак.

Кричит Луиджи, бывший жених Терезы. Красное лицо, обида. Чьи-то слова «скандал», «позор», «договорились же». Неважно. Все это — шум вокруг. В центре — она. Стоит прямо, уверенно. Смотрит на Луиджи и говорит, что свадьбы не будет. Одно предложение — тяжелое, твердое.

Связка ключей у нее на ладони. Движение пальцев, они звенят. Ключ от дома. От склада с мукой. От склада с цементом. От комнаты с документами. Солнечный свет, пыль в воздухе, запах моря. У двери шумят двое рыбаков. Она, такая хрупкая, выходит к ним. Через пять минут они, убежденные Терезой, уходят.