— Так. — сказала Маша: — кажется у вас поезд уже отходит. Ступай-ка ты в вагон, Гуля, от греха подальше. А то с тобой на вокзале всякое может случиться… упадешь еще с перрона.

— Гуля Каримова — почти как Анна Каренина звучит! — прищуривается Алена Маслова: — не выйдет у тебя ничего, змеюка ты подколодная! Я — верная девушка!

— Даже так… — Гульнара Каримова улыбается: — в любом случае рада была сыграть с вами, «птички». До встречи на площадке в следующем году. В этом году вы нас удивили, застали врасплох. Больше такого не повторится. Больше вы нас не выиграете.

— Ой, да хватит из себя стерву корчить, Гулька. — говорит Маша, складывая руки на груди: — у тебя вон, глазки покраснели. Мне тоже будет тебя не хватать.

— Да ну тебя, Волокитина… — Каримова делает шаг вперед и неожиданно — обнимает Виктора, который стоит тут же: — спасибо, Вить.

— Да не за что… — улыбается он, отвечая на объятия: — твоя «тройка» это и правда чудо. Верно Валя говорит — вы нам второй сет вытянули. Если бы не вы, ничего бы не вышло. Так что это общая победа.

— А ты… — она слегка отстраняется от него, продолжая удерживать в объятиях и глядя прямо в глаза: — не надумал команду сменить? Я могу уговорить руководство на смену главного тренера. Условия точно лучше будут чем у вас в провинции, у нас все же столица республики, а не областная команда.

— Спасибо, что стараешься, Гуля. — кивает он головой: — я это ценю. Если останусь без работы — обязательно обращусь.

— Тск. Скучные вы. — она разрывает объятья: — Надька! Зульфия! Чего встали! Билеты приготовьте! Заходим! Вещи положите под нижнюю полку…

— Жаль что так быстро… — говорит Надежда Воронова и сжимает тетрадку в руке. Обычная тетрадка, общая в клеточку.

— Жаль. — эхом отзывается Юля Синицына.

— Но… я писать письма буду. Теперь у меня твой адрес есть. Это… это возможно! Как будто мы рядом, как будто пишем вместе… а еще у меня отпуск в декабре. Я могу приехать… ну или ты к нам в Ташкент. У меня квартира двухкомнатная, приезжай в гости. Будем чай в чайхане пить и стихи вместе писать…

— В декабре?

— Ага. Но у нас не холодно… не так как в Сибири. А стихи у нас хорошие вышли. Всем понравились.

— Да. — кивает Юля Синицына, смотрит на свою собеседницу и как будто запинается, сглатывает. Прячет руки за спину.

— … ты… это. — говорит она наконец: — береги там себя. У вас там опасно. Жарко. Пищевое отравление можно получить. Или там солнечный удар. Панамку носи и воды больше пей…

— … эээ.

— Жарко у вас там.

— Ладно. Буду носить. Вот! — Надя протягивает Юле тетрадку: — я набросала! Раньше… ну мысли! Посмотри… можешь свои написать.

— Лиля! — Зульфия нерешительно тянет либеро за рукав: — а Лиль?

— А? — та поворачивается к ней и ее смеющиеся глаза, и широкая улыбка на секунду ошеломляют Зульфию, заставляют моргнуть и сделать шаг назад. Лили как всегда слишком много здесь и сейчас.

— Лиль… а ты… стихи вашей Юли и нашей Нади видела? — осторожно задает вопрос Зульфия: — то, что они ночью написали?

— Только часть! — признаеться Лиля, энергично помотав головой: — они там всю ночь сидели! А я заснула!

— А… — Зульфия сглотнула: — а… скажи, это правда? Ну, то что там написано?

— Совершенная правда! — кивает девушка, подпрыгивая на месте: — правдейшая истина все! Я там кое-какие моменты про съезд КПСС и основы диалектики не понимаю, но Юлька вранье не напишет! Знаешь какая она умная? Она если захочет, то умней чем все остальные, но только не хочет она. У нее перерыв.

— Да нет… — морщится Зульфия: — я не про съезд КПСС и не про диалектику… я про то, что ночью… ну то что они там написали — это правда⁈

— Как есть правда! — снова кивает Лиля: — про «ночь, улица, фонарь, аптека…»! Там же внизу и фонарь есть и аптека и улица!

— Ну-ка… — в разговор встревает Алена Маслова: — Зуля, да ты нашла кого спрашивать, Лилька блаженная, она ж тебя не понимает! Давай я тебе все расскажу!

— А… хорошо.

— Но не просто так. — Алена прищуривается: — баш на баш! Давай! Я тебе про правду в стихах наших поэтесс, а ты мне тоже тайну расскажешь…

— Нет у меня никакой тайны! — защищается Зульфия, поднимая руки вверх.

— … угу. — Алена оглядывается по сторонам, делает шаг вперед и ее горячее дыхание обжигает ухо девушки: — а то что ты с тренером мужской команды встречаешься — правда⁈

— Эээ… — Зульфия поспешно отстраняется: — нет! Неправда! Мы с Тимуром… просто друзья! Ты от кого такое услышала⁈ От Надьки⁈

— Ой, да все это знают… а я тебе расскажу, что за «особые тренировки» у Витьки в номере вчера ночью были и что Кривотяпкина…

— Кривотяпкина⁈ Дуська⁈

— Да тихо ты! Она же услышит!

— … «терминатор» Дуся⁈

— … еще тише! У нее же слух как у совы!

Поезд дёрнулся — коротко, грубо, как будто огромное животное вздрогнуло во сне. Лязгнули сцепки, прокатилась волна железного грохота от головы состава к хвосту, и зелёные вагоны медленно, нехотя поползли вдоль перрона.

В окне седьмого вагона — Надя Воронова, прижавшая ладонь к стеклу. Стекло запотело от её дыхания, и она быстро протёрла его рукавом, чтобы видеть. За ней, чуть глубже в вагоне — Зульфия, привставшая на цыпочки и выглядывающая через Надино плечо. А ещё дальше, в глубине коридора — Каримова. Она не подошла к окну. Стояла, привалившись плечом к стенке купе, скрестив руки на груди, и смотрела в противоположную сторону — туда, где не было никого.

На платформе — «Стальные Птицы». Не строем, не командой — а просто кучкой людей, которые стоят и смотрят вслед уходящему поезду. Маша подняла руку — коротко, по-военному, как отдают честь. Валя Федосеева махала обеими руками над головой, широко и размашисто, как семафорит. Лиля подпрыгивала на месте и что-то кричала, но перестук колёс уже съедал слова, и до вагона долетало только «…приезжа…» и «…пиши…» и что-то ещё, весёлое и неразборчивое, как птичий щебет. Арина Железнова стояла чуть в стороне, засунув руки в карманы куртки, и не махала — но смотрела, не отрываясь, и когда поезд набрал ход, сделала два быстрых шага вслед, будто хотела догнать, и остановилась.

Алёна Маслова помахала рукой и тут же повернулась к Юле Синицыной, что-то спросить или сказать. Синицына не ответила. Она стояла неподвижно и смотрела на уплывающее окно седьмого вагона так, как смотрят на уходящий корабль с берега. Подняла руку, глядя как расстояние между ней и стеклом с прижатой рукой Надежды Вороновой — неумолимо вырастает.

Надина ладонь на стекле. Юлины глаза на перроне. Метр, два, пять, десять — и наконец поезд вынес окно седьмого вагона за край навеса, в ноябрьскую темноту, в мокрый блеск рельсов и запах креозота, и ладонь на стекле стала белым пятном, а потом — точкой, а потом — ничем.

Перрон начал пустеть. Не сразу — сначала ушли чужие, незнакомые, те кто провожал других пассажиров других вагонов. Потом — медленно, неохотно — стали расходиться и свои. Валя набросила на плечи Лиле свою куртку, потому что та подпрыгивала уже не от радости, а от холода. Маша опустила руку, постояла ещё секунду и повернулась спиной к путям.

— Всё, — сказала она негромко. — Пошли.

Никто не двинулся.

— Пошли, я сказала.

Юля Синицына моргнула, как будто просыпаясь, сняла очки со лба, надела на нос, поправила. Посмотрела на пустые рельсы. Подняла воротник.

— Да, — сказала она. — Пошли.

И они пошли — по длинному перрону, мимо фонарей с рыжими нимбами, мимо остывающих рельсов, мимо голубей, которым было всё равно. Маша впереди, Валя и Лиля чуть позади, Алёна с Ариной, Синицына — последней. Виктор шёл рядом с Машей, молча, чуть приотстав, — и один раз оглянулся туда, где красный огонёк последнего вагона ещё мерцал в темноте, маленький и одинокий, как догорающая сигарета.

Потом и он погас. Тьма проглотила поезд — привычно, равнодушно, как проглатывала всё. А над Казанским вокзалом часы пробили шесть сорок пять, и ноябрьский ветер погнал по платформе новый обрывок газеты.