— С любимыми не расставайтесь… — тихонечко пропела Лиля себе под нос: — Юлька! А Юлька! Ты к Наде в гости поедешь? Меня с собой возьми!

Глава 8

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Спальный вагон номер три поезда Москва — Колокамск был старым, но ухоженным — из тех вагонов, которые помнят ещё времена покорения целины, но стараются об этом не распространяться. Снаружи — тёмно-зелёная краска, местами тронутая ржавчиной у колёсных тележек, жёлтая полоса вдоль борта и табличка с маршрутом, вставленная в металлическую рамку под окном проводника. Внутри — узкий коридор, застеленный ковровой дорожкой неопределённого бордового цвета, затёртой до проплешин посередине и ещё сохранившей ворс по краям, у стен.

Запах. В каждом вагоне свой запах, и этот не был исключением. Пахло углём от титана, в котором проводник кипятил воду — титан стоял в конце коридора, чёрный, чугунный, с мятой трубой, уходящей в потолок, и из его недр доносилось глухое бульканье. Пахло чаем — тем самым, вагонным, который не похож ни на какой другой чай в мире, потому что заваривается в гранёном стакане с подстаканником и пьётся под стук колёс, и от этого становится вкуснее любого домашнего. Или не вкуснее, но — иначе. Пахло чистым бельём — стопки простыней и наволочек в полиэтиленовых пакетах лежали на каждой полке, ожидая пассажиров. И ещё — едва уловимо — пахло дезинфекцией, хлоркой, которой протирали туалет в конце вагона, и этот запах пробивался сквозь все остальные, как нежеланный гость.

Коридор тянулся вдоль правой стенки вагона, а слева — девять дверей купе, одна за другой, как каюты на корабле. Двери — деревянные, лакированные, с латунными ручками и номерами, выбитыми на маленьких овальных табличках. Между дверями — окна, зашторенные короткими занавесками из жёсткой синтетической ткани, которая топорщилась и не желала висеть ровно.

Купе номер четыре — третье от начала вагона, если считать от проводника. Спальные вагоны считались в СССР роскошью, не плацкарт и даже не просто купейный, а СВ.

Вагон повышенной комфортности. Такими порой путешествовали те, кто мог себе позволить, номенклатура, артисты и конечно — спортсмены.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Внутри — просторно, насколько это слово вообще применимо к железнодорожному купе. Два широких спальных места, нижних, по одному с каждой стороны — не узкие полки обычного купейного, а настоящие кушетки, обитые мягким велюром тёмно-коричневого цвета, с пружинными матрасами и подголовниками. Спать на таких можно было не скрючившись, а по-человечески вытянувшись во весь рост, что для волейболисток ростом за метр семьдесят было не роскошью, а необходимостью. Между кушетками — столик, не откидной, как в обычном купе, а стационарный, с деревянной столешницей и бортиком по краю, чтобы стаканы не соскальзывали на стыках. На столике — стакан в подстаканнике с недопитым чаем, Юлин блокнот с торчащим из него карандашом и пакет с сушками, которые Алена купила на вокзале.

Над столиком — лампа с абажуром, настоящим тканевым абажуром, не голая лампочка под пластиковым колпаком, как в плацкарте. Она давала тёплый, мягкий свет, в котором купе казалось почти домашним. На стене — зеркало в деревянной раме. Под зеркалом — маленькая раковина с краном, которая в обычном купе считалась бы немыслимой роскошью. Потолок обшит белым пластиком, кое-где пожелтевшим, а в углу — вентиляционная решётка и круглый динамик радиоточки, из которого, если повернуть колёсико, доносился тихий голос диктора или музыка — всегда одна и та же, ненавязчивая, как обои.

Окно — большое, во всю стену напротив двери, с двойным стеклом, между которыми скопилась пыль и дохлая муха, непонятно как попавшая туда и непонятно когда. Занавеска — плотная, тёмная, из настоящей ткани, не чета синтетике в коридоре, — сдвинута в сторону, потому что Юля хотела смотреть в темноту.

Двум пассажирам в таком купе было бы вольготно. Двум — в самый раз. Но их было трое.

Билетов на СВ было два — Синицыной и Бергштейн. Остальная команда ехала в купейном, через два вагона. Маслова должна была ехать там, со своими, на нормальной верхней полке нормального купейного вагона, рядом с Машей и Ариной и Валей. Но Маслова — это Маслова. Не прошло и двадцати минут после отправления, как она возникла в дверях четвёртого купе с подушкой под мышкой и заявила, что у неё в вагоне храпят, что Машка читает и не разговаривает, что Аринка уже спит, а Валька занимает полторы полки, и что она, Маслова, имеет право на нормальное человеческое общение. И вообще, она в СВ никогда не каталась, хоть посмотрит…

— А спать где будешь? — спросила Юля, не отрываясь от блокнота.

— Найду где, — ответила Маслова и нашла.

Над кушетками, под самым потолком, с обеих сторон купе шли багажные полки — широкие, рассчитанные на чемоданы и тюки. Маслова, худая и гибкая как кошка, закинула наверх подушку, подтянулась на руках — сказались годы тренировок — и устроилась на багажной полке с таким видом, как будто всю жизнь только там и спала. Полка была узкая, но Маслова была уже. Ноги она свесила, потом подобрала, потом снова свесила, нашла положение, в котором не упадёт, подпёрлась спортивной сумкой с одной стороны и стенкой с другой — и объявила, что ей тут даже лучше, чем на верхней полке в купейном, потому что никто под ней не ворочается.

Проводник — пожилой усатый дядька в форменном кителе — заглянул, увидел Маслову под потолком, открыл рот, закрыл рот, посмотрел на Юлю, которая глядела на него поверх очков с выражением вежливого безразличия, посмотрел на Лилю, которая помахала ему рукой и улыбнулась так, что у дядьки дрогнули усы, — и ушёл, ничего не сказав. За тридцать лет работы на железной дороге он видел всякое. Спортсменка на багажной полке — не самое странное.

На крючке у двери висели Юлино пальто и Лилина куртка. Алёнина куртка скомкана наверху, на багажной полке, запихнутая под подушку, потому что Маслова сказала, что так теплее и вообще она привыкла. На полу, под кушетками — три спортивные сумки, синие, с белой надписью «Динамо», выданные спорткомитетом для поездки и набитые так, что молнии расходились, если на них не сидеть.

В купе было тепло — даже слишком. Отопление в спальном вагоне работало по собственному расписанию, не связанному ни с погодой, ни с желаниями пассажиров, ни с законами термодинамики. Сейчас была жаркая фаза, и Лиля уже сидела в одной футболке, скрестив ноги по-турецки на кушетке, а Юля расстегнула верхние пуговицы рубашки и закатала рукава. Маслова на своей багажной полке была ближе всех к потолку, а значит — к самому теплу, но не жаловалась, потому что жаловаться на температуру означало бы признать, что багажная полка — не лучшее место для ночёвки, а этого Маслова признать не могла.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

Вагон покачивало — мерно, убаюкивающе, как колыбель. Чай в стакане подрагивал, мелкая рябь бежала от края к краю. За стенкой, в соседнем купе, было тихо — в СВ стенки толще, и чужой храп сюда не долетал, оставалось только мерное ту-ду-тудук, ту-ду-тудук, бесконечное, как сама дорога.

Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.

— О! Монетку нашла! — радостно поделилась Лиля откуда-то из-под стола: — юбилейная!

— Хорошо. — откликнулась Юля Синицына, глядя в темное окно спального купе, туда, где за стеклом проносились мимо редкие огоньки и снова пропадали во тьме.

Ту-ду-тудук! Ту-ду-тудук! — стучали колеса.

— Целых пять рублей! — Лиля Бергштейн вылезла из-под стола в купе и продемонстрировала монетку своей подружке: — Олимпиада-80! Смотри, с мишкой и гербом олимпиады на другой стороне… интересно, где тут орел, а где решка?

— Орел — это где герб. Решка — где номинал. — откликается Юля.

— Все-таки это несправедливо что нас обратно поездом отправили, — свесилась с верхней полки Алена Маслова: — вот как туда, так на самолете, времени нет, давайте срочно, роняя тапки. А как обратно, так и поездом обойдетесь. Как еще не плацкартным вагоном отправили… вот чтобы я еще раз согласилась за «Крылышек» играть…