— И все в наше купе? — хмурится Лиля: — да где они тут поместятся-то? Пускай лучше домой к нам приходят… у меня две комнаты! Я им на полу в зале постелю…

— …

— Нееет, Лилька ты с базара у меня не соскочишь! Играем дальше!

— Ага! И… решка!

— Да елки ты палки!

— Решка!

— Юлька! Не должно так быть! Что ты там о вероятностях говорила⁈

— Либо мы в другой вселенной с нарушенными законами вероятности, либо эти законы нарушены в нашей. Надо провести эксперимент. Лиля! А ну дай сюда эту монетку…

— Эксперимент! — Лиля бросает монетку Юле, та ловко ловит ее в воздухе, разжимает пальцы, мельком смотрит на ладонь, морщится — конечно же решка. Мысленно выстраивает траекторию. Вагон слегка покачивает, это надо учесть…

— Лиля — возьми пустой стакан… можно без подстаканника. Вот так держи. На бок положи и прижми к столу. — командует Юля: — и… смотрим! — она запускает монету по столу, та вертится и описывает дугу, скользит по столу и наконец — падает в подставленный Лилей стакан, звеня и ударяясь о стенки.

— И… — Юля заглядывает внутрь стакана.

— Орел! — выкрикивает Алена, торжествующе: — да же? Орел?

— Решка…

— Да что ты делать будешь⁈

— Тааак. Бросаем по очереди, никто не смотрит, после броска — не глядя передаем монету из рук в руки, ясно⁈ Бергштейн! Маслова!

— … ээ… ты только не сердись Юль. Ну хочешь я ее вверх птичкой положу? Мне не жалко…

— Да при чем тут ты, Бергштейн⁈ Это фундаментальные законы вселенной!! Это… теория вероятностей, слышала о такой⁈ Отношение числа желаемых результатов к общему количеству возможных результатов в пределах от нуля до одного… ты вообще знаешь что такое простой классификатор Байенса⁈ Кидай! Ну же!

— Да, кидаю я, кидаю… ты только успокойся, Юль… вот…

— Маслова! Ловишь, кидаешь, передаешь! Не смотреть!

— Да я и не смотрела…

— Теперь — мне передавай! Ага… и… — щелчок пальца и блестящее пятнышко стремительно вращающейся монетки взмывает вверх. Три взгляда следят за ней.

— Ха! — Юля ловит монету в падении: — вот оно! Прерывание априорной вероятности! Так тебе, Байес! Случайное событие, которое происходит в отсутствие любой другой информации о событии! Обрыв траектории! Вот! — она прихлопывает монету ладонью и некоторое время смотрит на свои руки. На одной ладони лежит монета, другая ладонь прикрывает ее сверху.

— Не поднимай. — предупреждает ее Алена Маслова: — там же опять решка будет.

— А вот и не будет. — прищуривает глаза Юля и… переворачивает ладони.

— Ого! — Алена с уважением смотрит на нее: — фигасе ты умная, Синицына! Давай, показывай! И… решка…

— Решка!

— Лилька! Это все ты⁈

— Как я бы могла?

— Откуда я знаю — как⁈ Но это ты! А ну закатывай рукава! У тебя там магнит! Или… леска! Ты что, фокусница⁈ А ну…

— Щекотно же! Аленка, отстань! Ха-ха-ха… щекотно!

— Должна быть у тебя кнопка! Рычаг! Леска! Магнит!

— … решка… — шепчет Юля Синицына, глядя на монетку в руке: — снова решка…

— Лилька! А ну признавайся, как ты это делаешь⁈ А ну…

— Девочки? — стук в дверь. Дверь не была заперта и потому легко отъехала в сторону: — девочки, ну что за шум посреди ночи? Я в соседнем никак заснуть не могу, а у меня гастроли и…

— Алла Борисовна⁈

— О! — вскидывается Лиля: — а где АББА? И Гойко Митич?

Глава 9

Колокамск встретил их снегом. Не московской сыростью, не промозглой моросью, а настоящим, сибирским снегом — сухим, пушистым и мягким, что скрипит под ногами как крахмал и оседает на шапках и воротниках.

Поезд опоздал на сорок минут — что-то там с путями под Рязанью, обычное дело, ноябрь, — и когда состав наконец дёрнулся, замедляясь, и за окном поплыли знакомые очертания колокамского вокзала, было уже темно. Половина восьмого вечера, а темно как в полночь. Фонари на перроне горели через один — два из пяти, — и в их скупом свете снежинки казались мелкой белой крупой, летящей наискось, как будто кто-то наверху просеивал муку через огромное решето.

Вокзал Колокамска конечно же не был похож на Казанский в Москве. Это одноэтажное кирпичное здание с плоской крышей, построенное в пятьдесят третьем году и с тех пор ни разу не знавшее ремонта, если не считать покраски фасада к шестидесятилетию Октября, от которой, впрочем, мало что осталось. Зал ожидания — один, маленький, с десятком деревянных скамей и кассовым окошком, в которое нужно наклоняться, потому что оно рассчитано на человека ростом метр шестьдесят, а таких среди волейболисток не водилось. Буфета нет. Газетного киоска нет. Есть расписание на стене — от руки, мелом на чёрной доске — и портрет генерального секретаря над дверью, новенький, октябрьский: Михаил Сергеевич Горбачёв смотрел на прибывающих пассажиров с выражением спокойной уверенности в завтрашнем дне.

— Дома, — сказала Маша, спрыгивая со ступенек вагона на перрон.

— Дооооома! — Лиля выпрыгнула следом, крутнулась на месте, поскользнулась, чуть не упала, ухватилась за Машу, удержалась и засмеялась. Снежинки осели на её волосах, на ресницах, на плечах куртки. — Снег! Машка! Снег!

— Вижу. — Маша стряхнула снег с рукава. — Двигай, Бергштейн, не задерживай. Остальные тоже выйти хотят.

Одна за одной они выгружались из вагона — заспанные, помятые после двух суток дороги, волоча синие спортивные сумки с надписью «Динамо» и пакеты с тем, что осталось от дорожной еды. Юля Синицына вышла последней, поправила очки, посмотрела на снег, на фонари, на знакомое здание вокзала и негромко сказала:

— Двести семнадцать часов.

— Чего? — обернулась Алёна.

— Столько мы отсутствовали. Девять дней и один час. Если считать от момента отъезда до момента прибытия.

— Целую жизнь, — сказала Маша.

Перрон был пуст — их поезд оказался единственным, прибывшим в этот час. Колокамск — не узловая станция, не пересадочная, поезда сюда заходят дважды в сутки, утром и вечером, и каждый раз словно делают одолжение. Дежурный по станции — пожилая женщина в форменном полушубке — вышла, посмотрела на толпу девушек с сумками, покачала головой и ушла обратно в тёплое нутро вокзала.

У выхода с перрона — единственная машина. «Волга» ГАЗ-24, чёрная, с шашечками «такси», но без счётчика, потому что в Колокамске такси работало по договорённости, а не по таксе. За рулём — широкоплечий мужик в овчинном тулупе. Увидев Валю Федосееву, посигналил, вышел, обнял.

— Батя приехал, — объяснила Валя команде, пока отец забрасывал её сумку в багажник. — Девчонки, кому подвезти? Нам по пути, если кто в сторону завода…

— Мне в другую сторону, — сказала Маша.

— И мне, — сказала Юля.

— А мне в любую, — сказала Лиля: — только чтобы до дома довезли. У меня дома хомяк и озабоченная школьница.

— Чем это она у тебя озабоченная?

— Контрольной. У Ксюши скоро контрошка по физике, а у них в школе физичка — жуть! Строгая! Вить, а Вить! А ты с ней поговорить не можешь? А то что-то я за Ксюшу переживаю…

— А ты вон, Юлю попроси, вот у кого с физикой все в порядке. — советует Виктор, помогая девчатам с сумками.

— И в самом деле! Юля!

— Ступай в пень, Бергштейн. Я с тобой дела иметь не желаю. Ты сама по себе — физическая аномалия, рядом с тобой законы вероятности работать перестают!

Тем временем отец Вали оглядел компанию, крякнул и сказал:

— Всех не увезу. Еще двоих — могу.

Саша Изьюрева жила в заводском районе, рядом с Федосеевыми. Она молча подхватила сумку, кивнула команде и полезла на заднее сиденье «Волги». Валя обняла Машу, потом Лилю, потом Юлю, потом Алёну, потом обняла Лилю ещё раз — на всякий случай, — помахала рукой и села в машину. Чёрная «Волга» фыркнула выхлопом, мигнула фарами и уползла в снежную темноту. Красные огоньки задних фонарей растворились за поворотом — как огонёк последнего вагона ташкентского поезда на перроне Казанского, только быстрее.