Арину Железнову встретили ее «проводники», которые изрядно намерзлись ожидая ее, встретили с цветами и конфетами и даже попытались что-то не то спеть, не то продекламировать, но Принцесса только рукой махнула и села в «Жигули», предложив Лилю подбросить, потому что место еще есть, а «проводники» могут и ножками дойти, не сахарные. Лиля отказалась, сказала что со всеми поедет. Арина плечами пожала и бежевая «шестерка» тоже укатила, моргнув красными стоп-сигналами.

Остальных должен был забрать автобус. Городской автобус ПАЗик, жёлтый, кургузый, похожий на хлебную буханку, — стоял на привокзальной площади, мигая аварийкой. Водитель — дядя Женя, как его звали все в городе, хотя ему было за шестьдесят и «дядей» он мог быть разве что по возрасту, — курил у открытой двери, топая ногами от холода.

— Спортсменки наши! — обрадовался он, бросая окурок. — А я уж думал, не приедете. Как там Москва? Стоит ещё?

— Стоит, дядь Жень. — Маша первой забросила сумку в автобус. — Трогай, а то замёрзнем.

В автобусе — холодно. Печка работала, но так, как работают печки в советских автобусах — то есть грела водителя и первые два сиденья, а дальше наступала зона вечной мерзлоты. Лиля забралась на заднее сиденье, подтянула ноги и обхватила себя руками. Алёна села рядом, достала из кармана рублёвые монеты — те самые, проигранные в поезде, — пересчитала, вздохнула.

— Сколько ты ей проиграла? — спросила Юля с переднего сиденья, не оборачиваясь.

— Восемнадцать рублей. — мрачно ответила Алёна. — И это без учёта морального ущерба.

— Зато монетка теперь моя! — Лиля извлекла из кармана юбилейный пятирублёвик с олимпийским мишкой, подбросила, поймала, шлёпнула ладонью. — Решка!

— Убери. — Алёна отвернулась к окну. — Меня от этого слова уже тошнит.

— А правда, что вы в поезде Гойко Митича встретили? — дядя Женя глянул в зеркало заднего вида. — Мне Светка-кассирша с вокзала сказала, ей проводник рассказал…

— Правда! — подтвердила Лиля. — он вместе с Аллой Борисовной, шведским ансамблем АББА и Сандрой путешествовал! На гастроли!

— Чего⁈ — дядя Женя аж обернулся и глаза выпучил: — правда, что ли⁈

— Насчет Гойко Митича и Аллы Борисовны — правда. — голос Юли был ровным. — а шведов и Сандры не было.

— У них гастроли по БАМу! — добавляет Алена Маслова: — в СВ ехали, вот! Гойко Митич слева, а Пугачева — справа! И Лев Лещенко! И Винокур! «Из полей — доносится — налей!» — напевает она.

— Вить, что правда? — поворачивается водитель.

— Как ни странно, но правда. — вздыхает Виктор: — я по мотивам этой поездки мемуары буду писать. Приключенческий роман про войну миров. Все тут? Никого не забыли? Где Дуся? Кривотяпкина? А, вот ты где… Жанна Владимировна? Ну, все наши тут, поехали…

— Стойте! — машет рукой Маша Волокитина: — опять Сашку забыли! Изьюрева! Ты где⁈

— Так она же с Федосеевой поехала, она живет в заводском районе, рядом с Валькой. — раздается чей-то голос сзади.

— А? Ну слава богу! Тогда — все тут! — кивает Маша.

— Поехали… — машет рукой Виктор.

— Гойко Митич⁈ Вот прямо и Пугачева! И Лещенко с Винокуром!

— И динозавр!

— Какой еще динозавр⁈

— Юлька обещала, что нас динозавр встретит!

— Не обещала я! Это пример ничтожной вероятности, Бергштейн!

Автобус тронулся, чихнув и дёрнувшись, выполз на главную улицу Колокамска и покатил мимо тёмных пятиэтажек, мимо заводских корпусов с дымящими трубами, мимо площади с памятником Ленину, на которого уже нахлобучили снежную шапку, мимо кинотеатра «Прогресс», мимо гастронома, школы, детского сада, котельной, мимо всего того, что составляло жизнь маленького уральского города, не попадавшего ни в какие новости и не нуждавшегося в этом.

Первой вышла Юля — на остановке у библиотеки. Молча взяла сумку, молча кивнула, молча ушла в темноту между домами. Окна её квартиры — второй этаж, три окна с торца — были тёмными.

— Грустно ей. — сказала Лиля, прижавшись носом к стеклу.

— С чего ты взяла? — спросила Алёна.

— Не знаю. Просто грустно. Надька Воронова далеко, в Ташкенте. А у нас ее не понимает никто. Творческий кризис… думаешь легко быть поэтом?

— У нее только из-за тебя творческий кризис, Лилька!

— А я ей помогала. Отвлечься. Хочешь — монетку на орла выброшу?

Алёна посмотрела на Лилю, хотела что-то сказать, не сказала. Автобус поехал дальше.

Следующей — Маша. Затем — остановка у гостиницы.

— Дусь, — Виктор повернулся к Кривотяпкиной, которая сидела через проход, прямая как штакетина, с сумкой на коленях. — тебе я гостиницу «Урал» заказывал через комитет. Сейчас заедем, заселю.

Девушка кивнула. Одним движением, как кивает автомат.

Гостиница «Урал» располагалась на центральной площади — трёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами и лепниной, обещавшими монументальность, которую интерьер не подтверждал. Виктор и Евдокия вошли в вестибюль, оставив остальных в автобусе — «я подожду, мне нормально, тут тепло, ну почти тепло, ну ладно холодно, но я подожду!»

За стойкой регистрации — женщина средних лет с перманентной завивкой и с дежурно-равнодушным выражением лица.

— Бронь на Кривотяпкину. — сказал Виктор. — От спорткомитета.

Женщина полистала журнал. Полистала ещё раз. Подняла глаза.

— Нет брони.

— Как — нет? Вам же за два дня должны были…

— Ничего не знаю. — женщина пожала плечами с тем особым советским безразличием, которое является одновременно диагнозом и приговором. — Мест нет. Делегация из Свердловска, заняли всё.

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та стояла молча, с сумкой на плече. Лицо — никакое. Ни обиды, ни раздражения, ни растерянности. Как будто ей сообщили прогноз погоды.

— Может быть, есть что-то… — начал Виктор.

— Молодой человек, я вам русским языком сказала: мест нет. Нет — значит нет.

Виктор вышел на крыльцо, чувствуя как ноябрьский холод забирается под куртку. Кривотяпкина вышла следом. Автобус стоял у тротуара, дядя Женя снова курил, Лиля смотрела на них из окна, приплюснув нос к стеклу.

— Я могу в зале переночевать, — сказала Кривотяпкина. Голос — ровный, без интонации, как зачитывает рапорт. — В спортзале. Там маты есть. Не впервой.

— Нет. — сказал Виктор. — Нет, вы не будете ночевать на матах. У меня есть квартира, я могу тебе кровать уступить, а сам…

Дверь автобуса с лязгом открылась.

— А пусть у меня ночует! — Лилина голова высунулась в проём. — У меня две комнаты! Я на диване, а Дусе кровать отдам! У меня кровать хорошая, широкая! Правда у меня дома хомяк и Ксюша Терехова, но ничего, в тесноте да не в обиде!

— Точно. — вслед за Лилей появилось лицо Алены Масловой: — а то если Дуська… ой, то есть если Евдокия Степановна будет у Витьки ночевать, то всякое может случиться! Вы только не сердитесь, Евдокия Степановна, но так и правда лучше будет… а то не выспитесь…

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та смотрела на Лилю. На лице — ничего. Потом — что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Даже не тень улыбки. Скорее, лёгкое смещение тектонических плит где-то глубоко под поверхностью. Микроземлетрясение.

— Хомяк, — сказала Кривотяпкина.

— Хомяк! — подтвердила Лиля. — Ильич Третий! Потому что — жив! Прошлого Аленка сыром накормила, он и помер…

— Нормальный был сырок! Плавленый! «Дружба»!

— А позапрошлого Машка с Витькой задавили когда спали в обнимку на моей кровати… ну когда еще она в парке того монтажника избила и мы в милицию попали!

— Интересно у вас тут…

Виктор шёл по тропинке, протоптанной в свежем снегу, мимо тёмных окон заводоуправления, мимо курилки — пустой жестяной навес, утыканный окурками, — мимо доски почёта с фотографиями передовиков, занесёнными снегом по самые ордена. Он позволил себе выспаться вдоволь, встал едва ли не в обед. Потом — зашел в школу за документами, там до сих пор ему характеристику не подписали, а ведь он уже на новом месте работал. Встретился с бывшими коллегами, Альбиной и Риточкой, поговорили о том, о сем. Зашел к завхозу, прежний уволился, а новый пока не в зуб ногой, но недостачи на складе говорит нет никакой.