Благоразумной.

Как будто у меня есть выбор.

Я отвожу взгляд.

Воздух на яхте тяжелый, соленый. Кажется, что даже море замерло в ожидании моего ответа, от которого, по всей видимости, зависит не только сегодняшняя ночь, но и моя жизнь.

…

Продолжим завтра! ?

Мурад

Я смотрю на Златовласку сквозь дым сигареты и чувствую, как два слова висят в воздухе.

«Я подумаю».

Ее ответ – это не «да», и не «нет». Это какой-то детский, мать его, лепет, завернутый в вежливую отмазку. Меня это раздражает не потому, что она не отвечает сразу, а потому, что она наивно полагает, что это хоть что-то для меня значит.

Ветер с Невы ударяет в борт, где-то скрипит трос, и я чувствую, что вместе с палубой трясет и меня самого.

«Я подумаю».

Подумает она…

Ну, пиздец.

Ну, пусть подумает…

Пару минут хватит, нет?

Я делаю тихую затяжку.

Никотин слегка остужает пыл, оставляя на губах вкус горечи, и я в грубой форме выталкиваю из себя слова, которые беснуются под ребрами:

– Меня не устраивает «подумаю». Мне нужен ответ. Конкретика, Златовласка.

Она отводит глаза, мазнув по мне коротким взглядом. Настолько коротким, что я не успею разглядеть, вставляет ее во мне хоть что-нибудь? В первые две встречи я посчитал, что вставляет. И мне этих двух встреч хватило, чтобы мой огонь разгорелся до лютого пожара в груди, который до сих пор беснуется внутри.

Только эта мадам почему-то сидит отрешенная, поджимает губы, и, мне кажется, пытается найти угол, в который можно спрятаться и не отвечать на поставленные вопросы.

Поэтому мне приходится, мать его, эти вопросы дублировать:

– Я тебе не нравлюсь или что?

– Дело не в тебе. Хотя это тоже.

– Тоже? – уточняю, вскинув брови.

– Да, – отвечает с вызовом. – Ты давишь. Сильно. Я тебя совсем не знаю! И я вообще… не планировала рано выходить замуж. Все это не для меня, ясно?

Вставив сигарету в зубы, коротко улыбаюсь. Не по-веселому. Смотрю на нее и понимаю, что разговор с этой девчонкой – это не диалог, а какая-то шахматная партия. Играть вроде умею, отец научил, а ей третью партию проигрываю.

– Ты привыкнешь, – говорю ровно. – Я никому не предлагал стать моей женой.

– Это почетно… – вставляет свои пять копеек.

– Адель, ты не поняла. Если я говорю – так и будет, – поясняю. – Не знаю, как принято у футболистов, но я слов на ветер не бросаю.

– А причем здесь футболисты?! – она краснеет, бросая на меня убийственный взгляд.

– Это же он облизывается на мою невесту, нет?

– Прекрати! – вспыхивает. – Я тебе не невеста…

Она резко поднимается с места, оглядывая палубу и ища с нее выход.

Златовласка дрожит и слегка неровно дышит – то ли из-за моего тона, то ли из-за тесного пространства на палубе, но я перехватываю ее за талию и рывком усаживаю к себе на колени.

Она вырывается, но я лишь сильнее сжимаю ладонь на ее бедре.

– Сиди смирно.

Увы, выход для нее отсюда только в воду, но не уверен, что эта девочка такая же ебнутая на всю голову, как Ясмин Романо – жена моего брата.

Хотя порой меня даже Ясмин вставляла.

Но это чересчур. Такую бы я терпеть не стал. Я бы вообще брату своему, клянусь, поставил вечный памятник. Эта сучка хотела прострелить мне яйца, но, слава богу, не попала даже в сердце.

Я чешу грудь, чувствуя, как под ребрами зудит тот самый шрам.

Бешеная была… стерва…

Адель мечется по палубе взглядом, не находя себе места.

Хрупкая. В одном лишь тонком платье. Я срываю пиджак с погонами с кресла и укутываю ее тело до самых колен.

– Я хочу вернуться домой… без ответа, – выталкивает Адель из себя. – У меня нет ответа на твой вопрос… по крайней мере сейчас! Я подумаю…

– Что ж ты заладила со своим «подумаю»? Думай. Но домой ты сегодня не поедешь, – чеканю, разглядывая ее глаза цвета океана. – Ночь проведешь здесь. Со мной.

– Что? – она моргает, будто не расслышала.

– Считай, что я тебя похитил.

Пауза.

Златовласка сминает в кулаках мою рубашку, будто это может сдержать меня, хотя сопротивление – весьма хреновая тактика, как и ерзать на моих коленях. Все это приводит к одному – к неконтролируемому возбуждению, сдерживать которое рядом с ней не получается.

Судя по расширившимся глазам, до нее это тоже дошло.

Я отпускаю ее, когда она как фурия вырывается из моих рук. Чуть отступает, но отступать некуда. За ее спиной – стекло, за которым ночь и Нева. Черная блестящая вода и такое же черное небо.

– Ты не имеешь права, – шепчет она.

– Нажалуешься в прокуратуру? – усмехаюсь, затягиваясь сигаретой.

– Ненавижу тебя!

Адель дергается, хочет пройти мимо, но я перехватываю ее за запястье. Ее кожа горячая, а пульс быстрый, почти зашкаливающий.

Еще я чувствую, что она замерзла. К вечеру температура опустилась, и на палубе появилась легкая изморозь, пиджак и платье стали влажными, а сама она заметно дрожит.

– Пошли в каюту, Златовласка, – приказываю и тушу сигарету о край металлического борта. – Дела твоего отца мы обсудим утром. Ты замерзла. Тебя надо переодеть и как следует отогреть.

– Отогреть?.. – она бросает на меня взгляд дикой кошки.

– Спать мы будем вместе. В одной кровати, – придавливаю ее тяжелым взглядом. – Хочу, чтобы ты ко мне привыкла. Скоро ты станешь моей женой. Не вижу смысла оттягивать неизбежное, Златовласка.

Адель

Мурад молча берет меня на руки, как будто я ничего не вешу, и несет нас вниз по узкой лестнице. Вместе с биением своего сердца я слышу, как мотор глухо гудит где-то под полом…

Здесь вообще все кажется слишком тесным! Тесным! А мир сжимается до его дыхания – горячего и какого-то… безумного…

Я такого еще никогда не встречала.

Чистого, дозированного безумия!

– Мурад, – шепчу. – Пусти… пусти немедленно, слышишь?

– Поздно, – отвечает он коротко. – Сегодня ты моя. Полностью.

В каюте полумрак – мягкий, янтарный свет лампы льется сбоку, отражаясь в полированной древесине. Воздух пахнет морем, солью его кожи и табаком, вызывая самый настоящий бунт под ребрами!

– Я буду драться и кусаться… – предупреждаю его.

– Вперед, Златовласка.

Мурад ставит меня на пол.

Молча снимает рубашку.

Его движения – короткие, уверенные. Мускулы под кожей играют в тусклом свете, а тепло исходит от него, словно от огня.

Я не знаю, куда смотреть, потому что взгляд все равно цепляется за его кожу! Горячую, гладкую, будто выточенную из бронзы.

– Что ты… делаешь? – слова срываются с губ, слишком тихо.

– Раздеваюсь.

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты привыкала к реальности, Адель. Мы будем ночевать здесь. Вместе.

– Что, еще и на одной кровати? Нет! – я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.

Мурад подходит ближе. Настолько, что его дыхание касается моей щеки. Он как зверь, уверенный, что добыча уже в ловушке, а я очень… очень не хочу быть добычей!

Я чувствую жар, чувствую запах табака и чувствую, как все тело будто натянуто в одну чертову струну!

– Считай, что я тебя похитил. Так тебе будет проще прийти к смирению, Адель.

– Я даже слова такого… знать не хочу, – цежу ему.

– Ничего, я научу, – он кивает. – Ты дрожишь.

– Потому что холодно… – выдыхаю.

Мурад протягивает руку, стягивая с меня свой пиджак и поясняя:

– Раздевайся. Так теплее будет.

Я не двигаюсь. Просто стою. Его пальцы едва касаются кожи у шеи – и меня будто пробивает током.

Он опускается ниже, берет мою руку. Кладет ладонь себе на грудь.

Сердце бьется – быстро, сильно, будто вырывается.

Я чувствую его сердце, но мне от его грохота не легче! У самой так же бьется… бешено…

– Не бойся, – говорит он тихо, почти шепотом. – Я не трону тебя до свадьбы. Если сама не захочешь.