Напиток приятно охлаждал. После суетного дня и странных разговоров Цинковского — именно то, что нужно. Прохлада с привкусом хмеля смывала усталость и тягостное впечатление. Паук на краю стола мирно обгрызал ягодку чернослива. Он, кажется, тоже ощущал сейчас себя счастливым.

Собственное пробуждение больше напомнило Ярославу восстание из ада.

Никто его, как назло, будить не стал. Видимо, родители с сестрой дружно решили дать ему проспаться как следует. А Цинковский, зараза, задернул плотно накануне шторы — так что и солнце его не разбудило. В итоге глаза он открыл в районе полудня, с раскалывающейся головой, резью в глазах и чудовищной сухостью во рту.

Первую четверть часа он просто лежал, силясь собраться с духом, чтоб позвать хоть кого-нибудь. А когда всё же раскрыл рот — обнаружил, что не в силах выдавить ни звука.

И еще столько же времени возился раздавленным червяком, силясь подняться сам. Когда выбрался из комнаты — обнаружил, что все разошлись.

На кухне ему оставили завтрак под крышкой и бутылку минералки.

Вот попить и правда не помешает. И стоит еще полежать — чтобы голова прошла. Потом, может, соберется с силами, чаю попьет.

Дверной звонок затрезвонил ровно в тот момент, когда он улегся. Ну, что за притча! Кого там принесло? Ярослав, ворча, принялся подниматься. Придется незваному гостю ждать — он нынче не в форме. Быстро не откроет. Минут через пять — может быть. Или через десять… когда на коляску перетащит себя, а коляску — выкатит в прихожую. Словно услышав, неизвестный перестал звонить.

Может, ушел, не дождавшись? А чего он тогда возиться? Лечь обратно и не бегать.

Звонок тут же ожил снова. Придется-таки идти. Ярослав заставил себя шевелиться быстрее, невзирая на головую боль и слабость.

Такое чувство, что не пиво пили, а водку!

Когда наконец выбрался и отпер — обнаружил на пороге Цинковского. Тот лыбился, как ни в чем не бывало. И вообще излучал раздражающую бодрость и самодовольство.

— Я уж думал — ты обиделся, решил меня не впускать, — поведал он.

— Мне-то чего обижаться, — пробурчал Яр. — Башка трещала, только прилег — ты звонишь.

— А! Ну… прости, я не нарочно. Тебе чаю заварить?

— Иди ставь чайник, — разрешил он. — Там пакетики чайные есть. Только меня сперва в комнату завези.

— И спать уложи, — догадливо продолжил лис. — Ой, не надо глазищами стричь — был я недавно в парикмахерской! — лихо развернул парня спиной к себе и покатил в комнату.

Закатив, переложил, не слушая возражений, на кровать. Подсунул вторую подушку и утопал на кухню. Спустя минуту раздался свист закипающего чайника. Ярослав повозился, устраиваясь удобнее.

Лис уложил его лицом к окну и письменному столу. Так что теперь открывался отличный вид на зеленеющий бамбук и примостившегося на краешке цветочного горшка дремлющего паука.

— Дичь, — пробормотал парень, закатывая глаза к потолку. — Сюрреализм!

Захваченный ощущением несуразности, он начисто забыл, как только что страдал от разламывающейся головы. Паук, словно почуяв, что на него смотрят, приподнялся на мохнатые лапки.

— Эй-эй! Сиди-ка ты на месте, — всполошился Ярослав.

— Ты с кем там беседуешь? — ввалился Цинковский с двумя кружками и тарелкой печенья на подносе.

— С животным, которое ты мне подсунул, — проворчал парень. — А чего ты его к себе не заберешь, а? Ее, — поправился он, вспомнив разговор накануне.

— Неправильно это, — вздохнул лис. — Ей будет лучше у тебя.

Опять сейчас начнет заливать свою чушь про прошлые жизни. Ярослав моментально скис.

— Слышь? — окликнул он, отпивая из своей кружки. — А ты вот это серьезно вчера заливал — что шлепнул меня там в прошлой жизни с особой жестокостью и всё такое?

Цинковский отгрыз печенья, запил. Отставил кружку на стол. Почесал с растерянным видом темя.

— Ну, в общем, да, — отозвался он. — А что? Отомстить хочешь убийце?

— Да нет, — поморщился Ярослав. — Странно это. Была, оказывается, какая-то прошлая жизнь…

— Хорошая у тебя была жизнь, а не какая-то, — поправил строго Цинковский.

— Зачем же ты ее вот так? Безвременно, во цвете лет.

— Так вышло, — лис вздохнул. — А тебе нынешняя жизнь как — совсем не нравится?

— Нравилась. Пока с парапланом не навернулся, — честно отозвался Ярослав. — Противно без ног, — прибавил он. — Руки вроде мне вернули, а всё равно, — помолчал.

— Вот и радуйся, что руки вернули, — строго отозвался Цинковский.

— Не грузи. А это, — он кивнул на паука. — Оно вот. Она. Слушай, если это правда девочка — а не ты придумал хохму. Чего она в паука превратилась⁈

— Вон что, — Цинковский скис.

Ярославу тут же сделалось неуютно. Лис редко бывал таким сумрачно-задумчивым. Ему вообще серьезность не была свойственна. Цинковский если не хохмит — так прикалывается. Яр настолько привык к этому, что не представлял уже его каким-то другим. Серьезным, даже мрачным. Глядящим в стенку невидяще — вот как сейчас.

Такое впечатление, что правда была какая-то прошлая жизнь! И в ней действительно стряслось что-то паршивое.

— Ну, словом — ее смерть не была мирной, — отмер наконец лис. — Она… она отомстила убийце своего возлюбленного. Но душа ее не выдержала горя и разлетелась на куски. Душу… этой девушки много раз пытались призвать. Никакого отклика. Этот паук — лишь один из осколков. Лишенный памяти о прошлом.

— Отомстила убийце? — протянул Яр. — Это тебе, что ли? — озарило его.

— А мне-то за что⁈ — поразился лис. — А! — лицо его просветлело. — Нет, — он погрустнел. — Мне она не мстила. Она убила того, кто, — он запнулся, не договорил.

— Так это не я — ее возлюбленный?

— Она — твоя… родственница, — отозвался Цинковский. — Вы — семья. Потому я и оставил ее именно у тебя. А у меня ей делать нечего — хотя я бы и не против, — он слегка вздохнул. — Но, боюсь, это не слишком хорошо повлияет на нее.

Яр скептически оглядел паучиху. Цинковский выдал зверюге печеньку, и та с упоением крошила краешек.

— Охренеть ты мне родню нашел, — высказался он наконец. — Слышишь, Юль, я чего подумал, — прибавил он. — Я не представляю, что там была у меня за прошлая жизнь. Чего мы с тобой в ней не поделили. Погоди! — махнул он рукой, когда показалось, что лис хочет возразить. — Я понимаю — ты бессмертное существо, тебе скучно. Жизни прошлые помнишь, все дела. Но я — простой смертный. И знаешь, я вот сейчас прямо понял, почему память прошлых жизней в новой стирается! Это совершенно правильно. Я точно знаю, что не хотел бы ничего помнить. Или вспоминать. Так что давай больше не будем этих разговоров, — он запнулся. — Словом, не будем! Совсем. Лады? Мы же не были врагами?

— Я считал тебя другом, — глухо отозвался Цинковский. — Наверное, единственным настоящим другом…

— Так вот — и я тоже считаю тебя другом! Вот в этой жизни. Я рад, что ты появился в ней. И давай так и будет — мы друзья. Паучок — это просто паучок. Если она мне какая-то родня в прошлом — так и быть, я буду ее кормить, ухаживать, — он помолчал, с сомнением глядя на питомицу, которую совершенно не собирался заводить.

Та, словно почуяв, уставилась в ответ. Ярослава передернуло.

— Юль. Ты уверен, что она и правда — моя родственница?

— Уверен. Упрямство у вас — одно на двоих. Семейное!

— Я предпочту просто поверить на слово, — вздохнул бывший айдол. — А подробностей мне, пожалуй, не надо. Не хочу!

— Знаешь, — Цинковский запнулся, помолчал. — Я верю. Более того — я не удивлен. Это совершенно закономерно. Хотя я такого и не ожидал.

Ярослав хмыкнул.

Чего ж ты ждал, интересно? — остро захотелось вдруг спросить. Не стал. Подозревал, что не хочет знать. Хватит с него тех откровений, что есть. Вроде и звучит дико. Сюрреалистически. Но делается от них не по себе. Словно посреди июльского зноя продувает ледяным зимним ветром.

— Слушай, а когда у тебя реабилитация начинается, говоришь? — лис встряхнулся.