Интересно, он осознает, насколько это было откровенно и насколько более привлекательно, чем стандартный подкат? Я всегда испытывала слабость к слегка надломленным людям. Я снова размышляю над предложением Мариссы – просто отвлечься – и слышу шепот женщины, которой когда-то была, женщины, которая никогда не смотрела на парня с мыслью, что недостойна его.

– Она права? Ты хочешь как лучше?

– Я много чего делаю хорошо, – говорит он с непроницаемым лицом, но дразнящей интонацией.

Обычно, когда парень ко мне подкатывает, в разговоре ощущается какое-то давление, будто каждая реплика повышает планку ожиданий. Но Зик ведет себя так, словно… для него это игра. Это сбивает с толку.

– Ты флиртуешь, потому что хочешь заняться со мной сексом? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

И не могу считать реакцию. Я-то надеялась ошарашить его этим вопросом, но он лишь на мгновение опускает глаза, как будто собирается с мыслями или, может, прикидывает что-то в уме.

– Я флиртую с тобой, потому что ты мне кажешься интересной и красивой, – спокойно говорит он, снова глядя на меня. – И может, тебе немного…

Только не говори «грустно». Не говори «одиноко».

– …скучно?

Я моргаю.

– Разве ты сама этого не хочешь, Лекси? – спрашивает он, слегка понизив голос, и мой желудок совершает кульбит. – Не этого ты ищешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но в последний момент неожиданно выдаю:

– Мне тридцать один год.

– Ладно, – невозмутимо отзывается Зик. – А я – Рыбы. – И затем, когда я не реагирую, добавляет: – Разве мы тут не обмениваемся случайными фактами о себе? Я что, перепутал правила игры?

Я фыркаю:

– Тебе на вид лет двадцать. Это будет странно. Ты слишком молодой.

– Мне двадцать три. Не слишком молодой. В самый раз, – говорит он с какой-то новой, довольной улыбкой, от которой на левой щеке у него появляется ямочка.

Сама мысль о ночи с этим незнакомцем, который моложе меня на восемь лет, кажется порочной и запретной, но мне больше не нужно думать о раннем подъеме завтра утром. У меня нет маленького человека, ради которого надо спешить домой: Мэй сейчас с Пенни и Райаном. У нее все хорошо.

– Мне нужна одна ночь, – слышу я свой голос. – Одна ночь бездумного, безбашенного веселья. Я хочу напиться и получить удовольствие.

Он склоняет голову набок.

– И я могу тебе с этим помочь.

Тепло обволакивает мое нутро, словно змеящаяся веревка.

– Когда ты заканчиваешь? – спрашивает он, и в его голосе нет и намека на дрожь. – Я хочу с тобой выпить. Как следует, – говорит он, взглядом указывая на джин-тоник, к которому я едва притронулась, хлопоча за барной стойкой.

– Да я сегодня и не работаю. Официально. Так что… Освобожусь, как только в ту дверь войдет Марисса.

Я перевожу взгляд на вход в паб. Зик поворачивается, нарочито медленно, и тоже смотрит на дверь, время от времени бросая на меня через плечо страстные, восхищенные взгляды. Мы ждем. У меня все тело пульсирует. Не помню, когда я в последний раз вытворяла нечто подобное, вела себя так безответственно и импульсивно.

Дверь открывается. Моя рука уже на переднике, пальцы немного дрожат, пока я развязываю тесемки.

– Куда пойдем? – спрашивает Зик, когда я выхожу из-за стойки и оказываюсь перед ним.

– Никуда, – отвечаю я. – Это Гилмут. Если хочешь выпить, больше идти некуда.

Вот вам и «стремление к долгосрочным отношениям и в мыслях, и в делах». Вот вам и «приверженность поиску истинного родства». Я оставляю «Современную любовь» на барной стойке, когда мы с Лекси перебираемся в кресла у окна: при взгляде на книгу у меня возникает чувство вины. Это самая тупая из подобных книг, которые я прочел до сих пор. Что вообще такое «притворство современности»?

По правде говоря, давненько со мной не случалось ничего подобного – наверное, мне этого не хватало. Не хватало легкомысленной болтовни с девушкой, которой, по факту, нужно от меня лишь одно – то, что я точно могу дать. А значит, придется нарушить все свои правила, но… подумаешь, еще одна связь на одну ночь. Кому от этого будет хуже?

На улице зажглись фонари; на фоне яркого золотого света темнеют силуэты мачт. Лекси закидывает уставшие ноги на старомодную батарею под окном, я делаю то же самое, и наши черные ботинки почти соприкасаются. Почти.

В воздухе между нами тихо кружит предвкушение предстоящей ночи. Чувствую, как подстраиваюсь под ритм всего происходящего. Наши взгляды встречаются, мы резко отводим глаза, потом снова смотрим друг на друга. Ее слова «мне нужна одна ночь» крутятся у меня в голове: когда она их произнесла, у нее был такой вид, словно сам факт, что она говорит это вслух, уже ее заводит.

– У нас что, одинаковая обувь? – замечает Лекси.

Я мягко толкаю ее ногу своей.

– А в чем проблема?

– Только в том, что ты явно ходишь аккуратнее.

Я смеюсь. Ее лицо остается непроницаемым – она толком не улыбнулась с тех пор, как я с ней заговорил. Даже вытянув ноги и развалившись в кресле, она продолжает прикрываться одной рукой, как щитом. Лекси вся такая – какая-то зажатая, приглушенная, словно в ней убавили звук. Сразу понятно, что она сложный человек.

А я просто обожаю сложности.

– Поверить не могу, что мы договорились провести вместе ночь, даже ни разу не поцеловавшись, – говорит она, не сводя с меня глаз. – Это совершенно на меня не похоже – просто чтоб ты знал.

– Поцелуи для тебя вроде тестирования? – изумленно спрашиваю я.

В ее взгляде, обращенном на меня, читается: «Ага, конечно, чем же еще они могут быть?» И я думаю: ясно, значит, никто никогда не целовал тебя так, как ты этого заслуживаешь.

– Иди ко мне, – зову я.

Она поднимает брови:

– Это ты иди сюда.

Я улыбаюсь. На самом деле, в ее присутствии я немного нервничаю – типа бабочки порхают в животе и все такое, – по ощущениям, сегодняшний вечер не такой, как все предыдущие. Может, это я меняюсь. Надеюсь.

Я сдвигаю кресло так, что наши подлокотники соприкасаются, потом поворачиваюсь и смотрю на нее. Она смотрит на меня в ответ, напряженно и в то же время дерзко, словно бросает вызов. Я ничего не говорю – просто жду и наблюдаю за ней с расстояния в несколько вдохов. Я хочу, чтобы она расслабилась, прежде чем дотронусь до нее.

Она делает глоток вина, не отводя глаз. У нее слегка сбилось дыхание, и я чувствую, как напрягается мое тело в ответ.

– Ну давай же, – подначивает она.

Я лишь склоняю голову и продолжаю смотреть на нее: невероятные льдисто-голубые глаза, резко очерченная челюсть. Замечаю, как приоткрываются ее губы, чувствую, как ее взгляд касается моего рта, и продолжаю ждать.

Она раздраженно выдыхает:

– Ладно. – И наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Судя по тому, как она целуется, она считает меня юнцом, который толком не знает, что делать, и думает, что ей придется меня учить. Но уже скоро мне удается это исправить. Приникаю к ней губами, потом сбавляю натиск и нащупываю чувствительные точки. Она издает удивленный, горячий стон, когда я едва касаюсь ее языка своим, поэтому делаю это снова и улыбаюсь ей в губы, когда ее пальцы сжимаются у меня на предплечье.

– Ох, – выдыхает она, когда я немного отстраняюсь.

Теперь она иначе смотрит на меня. Я сглатываю, бросая взгляд в сторону бара.

– Сделай так еще раз, – просит она, протягивая руку и снова разворачивая меня лицом к себе.

Я притягиваю ее к себе и целую, снова и снова. Спустя несколько минут чувствую нетерпение в ее теле, сдерживаемое возбуждение.

– Идем, – выдыхает она.

Я качаю головой:

– У нас вся ночь впереди. – Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся у нее из прически. – Я обещал тебе безрассудные глупости и веселье, так что… – Смотрю на нее, подняв брови, как бы вопрошая: «Что для тебя безрассудно, глупо и весело?»

Сверкнув глазами, Лекси говорит:

– Ну ладно, где наши рюмки?