Однажды на Баллончике я поймал щуку на крюк[15]. Мы с ребятами решили порыбалить целый день, с костерком. Пришли на реку ещё на рассвете. Перебрели на другой берег и напротив Баллончика развели костёр. Ловили тут же. Клевали только пескари, и мне пришла мысль наживить одним из них крюк. Там, где мы находились, не поставить – везде течение. Пришлось снова перебродить реку и ставить крюк на Баллончике. Но и здесь я долго искал подходящее место. Весь берег оказался таким каменистым, что кол, на который вешался крюк, попросту невозможно было воткнуть. Наконец мне удалось найти какую-то расщелину между камней. Кол воткнулся в неё так ловко, что, казалось, его не свернёшь, словно он корнями прирос.

Наладив крюк, я вернулся обратно к костру. Стою себе, ловлю пескарей, которые, кстати, очень вкусные, когда их жаришь. Стою, иногда посматриваю на свой крюк на том берегу. И вдруг вижу, как из-под кола выскакивает разогнавшаяся щука. Она, разбив водную гладь, выпрыгнула, наверно, на полметра в высоту, а пролетела по воздуху, описав дугу, добрый метр. Вся нитка с крюка тут же размоталась, кол начал дёргаться. Мы все, кто был у костра, – бегом вниз по течению, где мелко, и, не разбирая брода, вздымая кучи брызг, черпая сапоги, перебрались на тот берег. Потом к Баллончику, к крюку. Сердце моё оборвалось: чёрная резинка висела вольно, нитка ослабла. Но вот последовал новый рывок. Не помню, как у меня в руках оказался кол: выдернул ли я его или отломал. Но он оказался у меня в руках, как удилище. Я передал его кому-то, потянул за нитку, которая резала воду: так как яма без травы, щука ходила вольно и широко. Представлялось, что она огромная. Но, когда я выкинул её на берег, оказалось, что щука сравнительно небольшая. В первые секунды я даже не мог понять, как это так: простая рыба, преодолев колыхающуюся грань между водной и воздушной стихиями, вдруг преобразилась и уменьшилась в разы.

– Хватай, а то уйдёт! – крикнул мне кто-то.

И я, упав на колени, прижал прыгающую в траве щуку к земле. Несомненно, это была удача. Позже я переловил щук несчитано, но это было позже. Удивительно, что второй раз воткнуть кол я не смог, не нашёл той расщелины между камней. Пришлось положить кол в воду, но ничего не попало.

Помимо Баллончика мне ещё запомнилась Старая речка. И даже не само место, а одна из рыбалок на этом месте.

На Старую речку обычно ходили в походы школьники. Семьи ходили отдохнуть, сварить уху. Благо идти совсем недалеко, километра четыре и всё по сосновому бору, а около реки ждёт удобная полянка.

Помню, в серёдке лета я прикатил сюда на велосипеде. Прямо по разъезженной в сырых местах тракторами, избитой коровьими копытами дороге. День стоял очень жаркий, жужжали комары и слепни. Сначала не ловилось вовсе, а потом стали клевать огромные пескари. С усиками, с тупой мордой, с мелкой серебристой чешуёй. Чтобы не испортить их, я вырыл в прибрежном песке ямку, в которую насочилась вода. По одной опускал туда рыбок.

В жару стоять в сапогах в воде одно удовольствие. Пескари уже перестали клевать, и я закидывал в места поглубже, надеясь поймать кого-то посущественнее. Постепенно отходил всё дальше и дальше от моего прудика. И наконец оказался метрах в пятидесяти ниже по течению.

Надвигалась гроза. Словно сквозь деревья ползла огромная тёмная туча. Всё притомилось от жары и духоты и, казалось, спало. Я, наверно, тоже чуть засыпал. Только вороны сидели на одном из деревьев и о чём-то ругались. Сначала прилетела одна, потом вторая. Теперь уже сидело штук пять. Они постоянно каркали, то и дело спархивали, снова садились на деревья, менялись местами друг с другом. «Не нравится, что гроза идёт?.. И чего они сюда прилетели, за несколько километров от деревни? Наверно, привыкли что-нибудь собирать после походников…» И тут я понял, что они воруют мою рыбу. Кинул удочку на ближайший песчаный островок и побежал по воде к моей луже, от которой взлетели вороны.

– Эх вы! – закричал я и замахал руками.

Когда подбежал к лужице, оказалось, что от моего улова осталось две расклёванные головы. Я снова закричал на ворон, замахал на них руками. Но они даже не пошевелились. И тут грянул оглушительный гром. Поднялся ветер, туча вдруг показалась очень страшной и близкой. Вороны всё-таки сорвались с деревьев, сбиваемые с полёта ветром, унеслись куда-то в сосняк. Я побежал за удочкой, упали первые тяжёлые капли, хлестанул дождь. Стало страшно. Сначала показалось, что вода в реке потемнела, потом закипела от дождя. Казалось, что островок, на котором лежит моя удочка, сейчас на глазах затопит. Я поднял удочку. Удилище было скользкое и почему-то пахло пылью. Кое-как закрепил леску. Сверкнула молния, и снова затрещал гром. Я уже весь вымок. Выбежал на берег, схватил велик, удочку привязывать к раме не было времени. Я стал подниматься по тракторной дороге в гору. Здесь шум дождя мешался с шумом ручейков, бурлящих навстречу по обеим колеям, они кипели мутью, сосновыми иголками, разным сором и пеной. Небо ломалось и лопалось надо мной, его резали молнии. Поскальзываясь на глине, кое-как добрался до ровного места. Деревья гнулись от ветра. Я поставил удочку к ближайшей сосне и сел на велик. Вся дорога в пузырящихся лужах. Кроны деревьев, поливаемые дождём, тоже кипят. Ехать приходилось против ветра, казалось, что велик, утопая колёсами в воде и раскисшей земле, стоит на месте. Я жал на педали изо всей силы. И вот, когда въезжал в деревню, заметил, что стало светло и гроза уже прошла. Выглянуло солнце. Всё кругом заблестело и казалось новым и другим. И даже велосипед казался новеньким, как из магазина. Я вытер лицо руками, пригладил волосы и засмеялся. А удочку потом не нашёл, так, наверно, и стоит под сосной.

Такой была рыбалка на Пуе около Липовки и Залеменьги. Совсем по-другому мы рыбачили около деревень Михайловка и Туймино. И Пуя здесь тоже казалась совсем другой.

Мой отец из Михайловки, а дед и прадед из Туймино. Если от Михайловки до реки надо спускаться под крутую гору, то Туймино стоит прямо на берегу.

В Михайловке нынче жил дед. На реке у него всегда ждала нас, прицепленная на замок, лодка-осиновка[16]. На лодке этой мы с братом плавали с самого детства, правда, попервоначалу раскачиваясь из стороны в сторону, как в люльке.

Излюбленной нашей рыбалкой стала ловля щук на крюки. Как-то так получилось, что отец в то время не занимался крюками, но у деда в старой корзине нашлось несколько рогаток с толстой леской и огромными крючками. Надо было поймать рыбы, а в сетки из-за жары почти ничего не попадало. Мы поехали с отцом в ночную, он между делом поставил несколько рогаток, наживив ершами, которых мы с братом поймали. И вот на этих мелких колючих слизких ершей попали самые настоящие щуки.

Помню, ночевали в тот раз около Власовича мельницы (когда-то там стояла мельница) на песчаном мысу, поросшем кустами. Отец развёл костёр, нарубил ивовых веток для лежанки. Поверх веток расстелил рокон[17], холодный и чуть мокрый от вечерней росы. После того как поели, мы с братом легли спать. Но мне, как обычно, долго ещё не спалось. Я лежал на спине, закинув руки за голову, широко раскрыв глаза, словно старался что-то увидеть в темноте. Иногда поворачивался то на один бок, то на другой. Смотрел на потрескивающий костёр, слушал переливы реки.

Мысок, на котором мы расположились, словно полуостров в виде листка берёзы. С одной стороны затхлое староречье, с другой – бьёт течением перебора Пуя, стараясь перегрызть черенок листочка и побежать напрямую через староречье. Рядом с костром чернеет вытащенная на песок лодка. К ней приставлено белое новенькое весло лопатой…

Я проснулся на рассвете. Отец не спал, шевелил палочкой в костре. Не знаю, ложился ли он вообще. Выше по течению приглушённо шумел перебор. Над всем висел одеялом густой туман. Я тут же побежал на самый край мыска, чтобы посмотреть, как сетка. Но ничего не видно. Не то что сетки и реки, а даже того места, где вода соединяется с землёй.