— Да, сторожи меня хорошо, — попросила последняя и показала обмотанные бинтами культи. — А то вдруг случайно украду твою невинность?

Берусь за снегоуборочную лопату и продолжаю чью-то работу.

Расчищенная площадь увеличивается, Солнце клонится к закату, а результата всё нет и нет.

— Эй, Пауэр! — окликнул бывшую пленницу Щека. — А Абвер мог наебать Тополя?

— Конечно! — ответила она. — Но вот с Чаушеску он бы так делать не стал — это слишком опасно даже для него!

— Но кто вообще сказал, что он продал Тополю и Чаушеску одни и те же координаты? — спросил я.

— Никто такого не говорил, но было бы глупо продавать что-то один раз, когда можно продать дважды! — ответила мне Пауэр. — За Абвером уже давно ходит слава циничного торгаша, готового торговать воздухом по скидке, поэтому такое в его духе!

— Возвращаемся к работе! — потребовал Ронин. — Время идёт!

Настала ночь и меня начала заёбывать эта расчистка тайги — азарт золотоискателя уже сошёл на нет, а освободившееся пространство заняла психологическая усталость.

Но когда стрелки наручных часов показали полночь, металлоискатель Фуры пронзительно запиликал.

— Не двигайся! — крикнул ей Ронин. — Студик — иди к ней!

Да, это легко может быть противопехотная мина, которую оставил тот борец невидимого фронта за права гомосеков и лесбух.

Подхожу к замершей Фуре, вытаскиваю свой верный телескопический щуп и аккуратно ощупываю пространство вокруг неё.

Никаких мин тут нет, но детектор пиликает на большом пространстве.

— Мин нет! — сообщил я Ронину.

— Куннилингус! — ответила мне Пауэр.

— Иди нахуй! — парировал я. — Ронин?

— Берись за лопату и начинай копать, — велел он мне. — Похоже, это то, что нам нужно.

— Ну, раскопать тут нихуя не выйдет, — изрёк подошедший Фазан. — Щека, расчехляй свой арсенал — будем топить землю…

— Опять непомерные траты… — пробурчал Щека. — Разойдись, пролетариат!

Он картинно втянул воздух и плюнул на землю своей термиткой. Пламя ярко вспыхнуло и начало растапливать снег и греть землю вокруг.

Снег отступил метра на два, потому что пламя имеет очень высокую температуру, ну и земля тоже взялась и горит. В небеса валит столб пара, а в воздухе воняет какой-то неприятной химией.

— Ах, так вот почему тебя все боятся, — сделала вывод Пауэр.

— Меня боятся за мою невероятную сексуальность, а не за это, — ответил ей Щека. — Все женщины хотят меня — это мой крест…

Фура дала ему подзатыльник.

— Эй, ты чего⁈ — возмущённо вопросил Щека. — Женщины боятся влюбиться в меня — такова уж природа вещей!

— Ах-ха-ха! — рассмеялась Пауэр.

Нам пришлось ждать ещё несколько минут, прежде чем пламя утихло. И когда огонь потух, перед нами была основательно прогретая земля, которую копать просто приятно.

Вгрызаюсь малой пехотной лопатой в землю и быстро достигаю твёрдого слоя — об этом сигнализировал удар металла о бетон.

— Тут что-то не так, — произнёс Ронин, когда я расчистил участок.

— Похоже на крышу подземного бункера, — поделился наблюдениями Егерь.

— Блядь, я так и знал, что будет какая-то подстава! — раздражённо воскликнул Щека. — Сколько уже можно морозить тут жопы⁈

— Мы только что нашли подтверждение существования хранилища, Щека, — возразила ему Лапша.

— Но входа-то до сих пор нет, а уже ночь на дворе! — ответил ей он. — Где вход⁈ Вход где⁈

— Похоже, что мы начали искать не там, — произнёс Ронин. — Скорее всего, вход замаскирован в одном из склонов холма.

— Ох, опять… — прошептала Лапша. — Это навевает неприятные воспоминания…

Травма с хранилищем Росрезерва до сих пор с нами — никто и ничего не забыл.

— Продолжаем поиски, — приказал Ронин. — Студик — встань на дозор и следи за тем, чтобы к нам никто не подобрался, а все остальные — за работу!

Сажусь неподалёку от Пауэр, чтобы она была в моём поле зрения, и поглядываю за окрестностями, тогда как остальные начинают шуршать на склонах холмов. Обнаружение железобетонной крыши подземного бункера — это существенное сужение сектора для поиска входа, поэтому хранилище уже почти у нас в кармане.

— А правду говорят, что у тебя есть здоровенный особняк? — спросила Пауэр.

— Да нихрена, — ответил я. — Обычный коттедж. Правда, есть бассейн, но он не самый большой в городе. И я толком не пользуюсь не только бассейном, но и самим коттеджем, потому что предпочитаю жить в номере отеля, а в остальное время я провожу вне города.

— А зачем? — спросила будущая гражданка Фронтира.

— Зачем я не пользуюсь бассейном и коттеджем или живу в номере, или что? — спросил я в ответ. — Формулируй яснее, а то нихуя не понятно.

— Зачем ты проводишь остальное время вне города? — переформулировала вопрос Пауэр. — У тебя же фулл-сервис обеспечен до конца жизни. Смысл напрягаться и рисковать всем этим люксом? Ходят слухи, будто бы ты даже в плен попадал, а потом сбежал оттуда. Стоило ли оно того?

— Конечно, стоило, — ответил я. — Это бесценная темповая прокачка. К тому же, я не просто так угодил в плен — я спас своих. Это важно для меня, хотя тебе, скорее всего, не понять…

— Нет, наоборот, я прекрасно тебя понимаю, — возразила Пауэр. — Просто у меня нет никаких своих, которых стоило бы спасать.

— Ну, это твоя личная проблема, — пожав плечами, сказал я. — Может, это потому, что ты человек-говно? А может, просто вокруг тебя были люди-говно? Кто знает, да?

— Может и так, — ответила Пауэр. — А вам полагается что-то с хранилища?

— Ничего не полагается, — сказал я. — Но это будет зачтено нам, поэтому в Волгограде можно рассчитывать на какие-то дополнительные привилегии.

— Ах, так вот как это работает… — произнесла она. — Буду знать…

— Я бы не советовал тебе рвать жопу ради улучшения собственного материального положения, — произнёс я. — Люди всё видят, и они будут знать твою мотивацию. Просто делай это ради общего дела и будет тебе счастье — так как люди всё видят, твоё поведение будет поощрено. И тогда получится, что материальное положение будет улучшаться будто само, без особых усилий с твоей стороны.

— В смысле? — спросила не понявшая меня Пауэр.

— Я пытаюсь донести до тебя, что во Фронтире очень ценят энтузиазм и некоторую степень альтруизма, — объяснил я. — Веди себя, как человек, делай то, что должно, а люди не дадут твоим благородным поступкам остаться безнаказанными, хах!

— То есть, у вас все пасут друг друга? — уточнила она.

— Да никто никого не пасёт, — отмахнувшись, ответил я. — Но, как бы, всем видно, кто и что делает — у нас такая своеобразная община, в которой ты просто не можешь остаться в одиночестве, наедине со своими проблемами. Проф строит такое общество, где люди работают сообща. Из этого следует, что Питер, Багдад и прочие формирования, если будут продолжать в таком же духе, обречены, в долгосрочной перспективе. Им настанет капец не потому, что они хуже сражаются или менее эффективно распределяют ресурсы, а потому, что у них антагонистичные общества — сильный ебёт слабого, слабый затаивает и копит, сильный охуевает, слабый втыкает ему нож в спину и так далее… Понимаешь меня?

— Ну, кажется, до меня начинает доходить, — не очень уверенно произнесла Пауэр. — То есть, вы не хотите вернуться в старые добрые, а хотите построить что-то другое?

— Проф говорит, что его идеал — это старинная крестьянская община, — сказал я. — Все друг друга знают, никто и никого не бросит в час нужды, а на коллективные угрозы все отвечают коллективно.

— Аха! — воскликнула Пауэр. — Так вот зачем вы сажаете КДшников в Иране!

— Чего? — нахмурившись, спросил я.

— Ты только сказал, что общества, где сильный ебёт слабого — это анальные общества, поэтому им пизда, в долгосроке! — сказала она. — КДшники, сажаемые на наделы в Иране — это именно такое антагонистичное общество! Это значит, что вы целенаправленно ослабляете Иран, чтобы он не мог угрожать вам в будущем! Пиздец вы Макиавелли, ребята! Будь у меня сейчас руки и шляпа, я бы сняла шляпу перед вами!