— Железа у нас мало. Одна кузня и вовсе простаивает. Так отчего же не торговать с ними? Зерна у нас по амбарам хватает, — пожал плечами юный князь и посмотрел по обе стороны — сначала на мать, потом на воеводу.

— Да всё так… Акромя одного. Не нужно нам будет принимать никого в городе. Приведут баб своих, детей — и кормить этих нужно будет, и дома сладить, — неожиданно, но эти слова прозвучали от княгини.

И тут поднялся самый уважаемый боярин города, седовласый Кречет. В прошлом был таким воином, что никто не сравниться. А сейчас даже своих боевых имел, полсотни боевых. Всем их обеспечивал, даже часть стены, той, что уходила в реку, за свой счет содержит боярин. Но и слово на Совете имеет.

— А разве же не прокормим? А за плату, так и обогреем. Пущай присылают железо. А я еще чую, что там могут быть добрые брони степняков. Знаю я, додумал. Этого сотника, а но не боярина, как вы его приняли, видел я в Чернигове, когда боярин Евпатий Коловрат призывал охотников отправиться бить ордынцев. Били они Орду крепко, всякое могли добра ордынского набрать себе. О том и говорить. Посмотреть нужно, да расспросить кого из степных татей, чего они хотят. Уйдут ли, али по одному русские княжества бить станут. Я дам десять гривен на войско! Мне жизнь и торги мои важны! — сказал Кречет.

— Так и быть по сему! Но запрещаю говорить о том! и тебе, воевода… Обучай воинство. Разведку веди, знать будем, что в нашу сторону идут ордынцы, людей можно отвести тем… К Ратмиру. Отправиться только нужно, да посмотреть, что там да как. Всяко не просто в леса отправятся, а на обжитые поляны, — сказал князь Василий Иванович.

Вадим прям загордился воспитанником. А потом зыркнул в сторону княгини… Как же он хотел детишек от этой жены! Может быть неразбериха и приход орды поможет хоть бы в том, чтобы обвенчаться с Апраксией Ростиславовной? Нет же, как говорят, худа без добра.

— А я сам и пройдусь до тех воителей речных, — неожиданно для многих, сказал воевода.

— Наладь все то, что нужно, кузням заказ оставь, разведку пошли. Ну и сходи, своим взором окрести тех людей. Кто они, да хотят чего, — сказал князь.

Москва.

14 февраля 1238 года.

Держа на перевес огромный молот, вновь нахмурив брови, кузнец Аким грозно глядел со стен Москвы на то, как готовятся к штурмовым действиям ордынцы.

— Долго они собирались? — спросил сотник Алексей, стоявший рядом с кузнецом. — А тот десятник… как его кличут… Ратмир, говорил, что раньше быть должны.

Аким ничего не ответил. Он настраивался на месть. Если бы ещё месяц назад подошли ордынцы, то никаких сомнений быть не могло. Но сейчас внутри что-то переломилось у Акима. Всё-таки одна вдовая жена смогла согреть мужественного и бывшего чёрствым кузнеца.

И теперь мысли у мужчины то и дело проскакивали, что нужно спасти свою новую женщину и её дочь, которой исполнилось всего лишь четыре года. Женщина-то лишилась своего мужа, который погиб, обороняя Пронск. Так что многое Акима и Марфу связывало, схожее их горе. Но теперь пришли ордынцы, и вновь получается так, что лишь тлеющая надежда на нормальную жизнь начинает слишком быстро охлаждаться, исчезать.

Поняв, в каком состоянии находится тот, Алексей решил Акима не трогать. Себе дороже, потому как в последнее время даже будучи задумчивым и хмурым Аким мог взорваться фонтаном эмоций и даже схватить за грудки далеко не хилого Алексея.

— Не робей, ребята! — пошёл сотник подбадривать своих бойцов.

Ратники московские пребывали в страхе. Нет, они не собирались вдруг кинуть свое оружие и сдаться на милость завоевателям. Но столько врагов… У русича, который привык к куда как к меньшим числам противника, разбегались глаза. Ордынцев столько, что их воинство уходит за горизонт. Ну а дальше фантазия рисует и вовсе несметные полчища.

Так что был страх у большой дружины Филиппа Няньки. Ведь куда вступит нога ордынца — везде пожар и разорение, смерть и льётся кровь. Везде они выигрывают.

— Вспомните, ребята, что говорили про сечу у горы Плешивой! Тысячи ордынцев там полегли от одной тысячи русичей, — «пропагандировал» Алексей. — Неужто мы не постоим? И более нас, чем было на Плешивой горе русских витязей. Знал я боярина Евпатия Коловрата — так я не хуже.

Ну, последнее Алексей явно привирал. Боярина Коловрата он знал, но никогда с ним мечи не скрещивал, просто не доводилось. Не верил в то, что Евпатий Коловрат действительно такой сильный воин, что Алексей, сотник московский, который многих побеждал в поединках, проиграл бы боярину.

Между тем, ордынцы выставляли вперёд свои метательные машины.

Долго они их выкатывали из леса, где строили вдали от глаз москвичей. И вот сейчас каждую такую махину тащили запряжённые в неё четыре быка. Да и люди на верёвках помогали животным, а иные расположились сзади и подталкивали вперёд грузный механизм.

— Гляди-ка! Был прав Ратмир! — словно бы восхитился и обрадовался Алексей. — Говорил про пороки преогромные. Так вот они. И я не сбрехал воеводе.

Со спины к нему подбежал вестовой воеводы.

— Сотник, тебя князь кличет! — сказал молодой отрок, новик, служивший посыльным воеводы.

Сотник Алексей улыбнулся. Ну конечно, «князь кличет»! Именно так всегда говорят, но на самом деле всю полноту военной власти взял на себя воевода Филипп Нянька, воспитатель княжеский. И не так уж и молод московский князь. Уже муж, восемндцать летов ему. Но привык князь Владимир Юрьевич словно бы прятаться за спину своего могучего воспитателя Няньки.

Крепость Москвы была небольшой, по всему периметру она составляла не более полутора вёрст. Для иных градов и это немало. Но если Москва хотела состязаться в своей значимости и величине с тем же Владимиром, то, конечно, Владимир больше. Да и крепостных стен там три, если считать с малым детинцем.

Так что много времени Алексею не понадобилось, чтобы прибыть в надвратную башню, где находилась ставка командующего обороной города.

Филипп Нянька, несмотря на не такие уж и сильно преклонные года, был практически полностью седым человеком, с глубокими морщинами на лбу. Он по-прежнему, не сразу заметив присутствие Алексея, взирал на то, как к городу всё ближе и ближе подходят ордынские метательные машины.

Воевода прекрасно понимал, что деревянная крепость Москвы крепка и даже относительно свежа, нет в ней серьёзных прорех. Вот только, если смола будет гореть на дубовых брёвнах, из которых сложена крепость, то брёвна эти рано или поздно прогорят. А ещё ордынцы вовсю используют земляное масло. А оно даёт ещё больший жар, чем смола. Тут и вода не в помощь в тушении.

Так что это только дело времени, и в какой-то момент обнаружится серьёзная прореха, которую ордынцы могут закидать камнями и обрушить часть стены. И в таком случае будет играть роль уже даже не доблесть защитников, а относительно ордынцев их не столь великое число.

Впрочем, на стенах Москвы немало ратников: здесь были бежавшие после битвы рязанцы, были люди и с других земель, которые приходили и вставали под руку воеводы Филиппа Няньки, зная, что этот мудрый муж должен обязательно что-нибудь придумать, чтобы город отстоять. Только за последние несколько дней прибыли более трех сотен ратных. И чем больше оттягивался подход ордынцев, тем больше в Москве защитников.

— Прибыл, тараруй? — усмехнулся Филипп Нянька, все же отвлекаясь и обзывая Алексея балаболом.

Сотник насупился, показывая, словно тот ребёнок, обиду. Вот только в дружине все знали, что Алексей языком метёт, как помело. Бабам уши заговаривает вмиг. Завидовали, оттого за глаза и прозвали тараруем. А вот в лицо такое сказать мог только воевода. Иначе можно было бы и зубов недосчитаться: Алексей хоть и был словоохотливым, но и шибко уж охотлив до драки також.

— Не обижайся на меня, — по-отечески сказал воевода и на вытянутых руках охватил за плечи сотника. — Прав ты оказался. Не зря мы по твоему наущению пороки ладили, клятвенными и бранными словами тащили их на стены.