Между тем Евпатий Коловрат, всё же меньше в последнее время подверженный эмоциям, прохаживался вдоль крепостной стены или того, что от неё осталось. Он не мог понять, почему ордынцы, захватив город, или почти не взяли, или вовсе не прикоснулись ни к доспехам, ни к оружию.

Боярин вспомнил, как не перестающий удивлять его воевода Ратмир говорил, что монголы бывают очень суеверными. Если город крепко сопротивляется, то они могут назвать его злым и, разрушив, быстрее убегать из этого поселения, чтобы не обрушить на себя гнев русских богов или христианского Бога.

И суеверия у этого народа зачастую были куда как более сильны, чем жажда наживы.

Евпатий Коловрат покорил себя за то, что промелькнула мысль, что даже хорошо, что московские защитники в своём большинстве погибли и что оказали такое сопротивление, что напугали ордынцев. И теперь можно собрать всё это оружие, эти брони, вооружить даже не тысячу, а как бы не две с половиной тысячи ратников.

И тогда получалось, что вопрос встаёт только лишь в людях. Нужно найти тех смелых и жаждущих мести мужчин, которые возьмут это оружие, облачатся в эти брони, наполнятся правильным праведным гневом и будут рьяно сражаться за свою свободу, честь, достоинство, за память предков и за будущее детей.

— Ты за главного будешь? — к Евпатию, в сопровождении чуть более чем двух десятков ратников, каждый из которых был либо ранен, либо измазан в крови и саже, а также двух священников, подошёл молодой парень.

— Я, княже, — сказал Евпатий и поклонился в пояс.

Причём делал это не подобострастно и даже не отдавая дань узнанному им князю Владимиру Юрьевичу только лишь потому, что тот княжеского роду. По всему было видно, что молодой московский князь не отсиживался и не прятался. У него была отсечена по локоть рука. Он был также в крови, как и другие воины, но, скорее всего, не только в своей, но и в чужой. И вид… уставший, повидавший многое.

Коловрат сразу понял, что этот молодой князь сражался рядом со своими ратниками. И сражался достойно.

— Кто такие будете? И ты мне знаком, — явно превозмогая боль, пошатываясь, пытался грозно и величественно говорить Владимир Юрьевич. — Рязанским князем лето тому назад в Москву приезжал и стоял по правую руку от княжеского родича моего?

— Да, князь, это я был, — отвечал Коловрат.

Владимир Юрьевич пошатнулся, но два ратника, которые стояли позади него, подступили ближе: князь опёрся на них, тут же принимая ровное положение. Коловрат подумал, что перед ним было бы не так уж и обязательно держать лицо, выпрямляться и сопротивляться слабости и ранению. Но, между тем, молодой князь снискал ещё больше уважения у боярина.

— Расскажи теперь мне, что ты здесь делаешь, есть ли у тебя кров, еда, ратники? — потребовал московский князь.

Коловрат рассказал и о том, что с ним случилось, как оказался в общине Ратмира, и что произошло дальше. Московский князь и без того знал, как Евпатий сопротивлялся ордынцам и заставил даже Бату-хана развернуть свои орды против всего лишь двух тысяч русичей, которые шли в бой под рукой Евпатия Коловрата.

Но вот дальнейший рассказ князя и удивил, и в некотором роде обрадовал.

— Значит, у вас есть более шести сотен ратников и ещё, почитай, малая сотня генуэзских стрелков? — спросил князь. — И у меня сотня наберется. А коли узнают иные ратные, что смогли по моему приказу прорваться из града, еще больше станет.

— Так и есть, княже, — неохотно признался Коловрат.

Сейчас он ощущал ровным счётом то, что некогда и Ратмир. Ведь князь своей волей может приказать сделать то, что никак не было в планах. Скажет сейчас, чтобы отправились вслед ордынцам и ударили им в спину, когда те осаждают Владимир. И как в таком случае отказать?

— Не кручинься. Вижу я, что не понравилась бы тебе воля моя, кабы я сказал, бить ворога нынче. И не служишь ты мне, клятву не давал. Потому и неволить невмочно. Но из того, что ты мне поведал, из того, что вижу облачения на твоих, обряженных в ордынские брони, понял, что вы и бьёте ворога. Не отсиживаетесь, — задумчиво говорил князь.

Владимир Юрьевич сейчас думал даже не столько о том, чтобы мстить. Не менее тысячи людей смогли спастись, укрывшись в церквях, куда монголы побоялись зайти. Много среди них хворых, женщин, детей.

Князь чувствовал ответственность за этот народ. И понимал, что если он сейчас побежит мстить ордынцам, то не только сам сгинет, да ещё и будучи калекой, погубит всех своих ратников, и людей тех, которые остались в Москве.

— Ты повинен отвезти меня и всех тех людей, что укрылись от ордынцев, в своё поселение. Вы повинны поделиться с ними кровом и едой. Повинны назвать меня князем своим. Ибо нет на Руси иной власти, чем у Рюриковичей, — сказал Владимир Юрьевич.

— А сказывал, что невмочно, княже, указывать нам, — поймал молодого князя Коловрат.

— Так и я прошу, и как же нельзя? — встрял в разговор Алексей.

— Я клялся в верности воеводе Ратмиру. И если уж пошло на то, то и разойтись можем, — отвечал Коловрат.

— Не ерепенься, боярин. Уже русские земли по особке побыли. Вот… за то и нас побили. Так что за меня ты не печаловайся. Но людей на погибель не оставлю… Серебро не предлагаю, но есть оно у меня. Может генуэзцев еще купите, — сказал Владимир Юрьевич.

Коловрат тяжело вздохнул, посмотрел себе за спину, где толпилось большое количество народу… Еды и без того не хватает, как же теперь всем выжить. Представил, что Ратмир будет гневаться, что вместо того, чтобы бить монголов, придётся думать больше о том, как с голоду не пропасть.

— Мы соберём всё то, что можно унести. Мы заберём людей. Я отведу тебя и всех москвичей, которые с тобой, на Остров, в тот город, который мы готовим к обороне против общего нашего врага, — сказал Евпатий Коловрат. — Но воевода Ратмир свое решение принять может.

Через три дня длинная процессия, растянувшаяся не менее, чем на две версты, двинулась в путь. Людям приходилось идти пешком, лишь только немногих больных везли на телегах.

Отказались даже от того, чтобы брать будь какое железо, кроме доброго оружия и броней. И всё равно многое приходилось нести на себе и навьючивать лошадей. Благо, что коней было немало.

Между тем Евпатий Коловрат отправил два десятка своих воинов, чтобы те как можно быстрее добрались до острова, и чтобы оттуда навстречу вышли телеги и ратники, ибо если столько людей окажутся под атакой ордынцев, то сложно будет защититься даже и от нескольких сотен степных воинов.

Но радовало то, что все москвичи были в золоте, с серебром. Княжеская казна сохранилась. Почти что. Владимир схитрил, сделал, как завещал погибший воевода Филипп. Подсунул один сундук и обложил его тканями, словно бы казну взяли ордынцы. А остальное было спрятано в храме. Так что оставалась надежда купить всё необходимое в иных княжествах. И тем самым прокормиться.

Ещё немного — и остров может стать одним из крупнейших городов Руси.

Большой поезд отправился на Остров. А ведь там не решен еще вопрос по проживанию имеющихся людей.

Островной

14–17 марта 1238 год

— Тревога! — прозвучал крик, и тут же стали подавать сигнал в колокола.

Ну как колокола… Так, скорее рынды. Но звонкие, заразы, да еще и подвешенные по всему городу.

— Бам! Бам! — почти что над ухом, так как один из колоколов располагался возле моего дома, ударил звон.

Я чуть не проглотил деревянную ложку, до краев наполненную поистине вкуснейшим борщом. Сегодня был не обед, а прямо кулинарное наслаждение. И вот так это наслаждение прерывается. Это, наверное, как кто-то вошел бы в комнату, когда ты с женщиной, у вас уже все в процессе… И… Наверное — так как не припомню, чтобы такое у меня в прошлой жизни было. Правда, я не так, чтобы сильно многое помню из нее.

Конечно, если бы ещё картошечки сюда покрошить, можно было бы и фасоли добавить… перчику добавить, помидорку, или томатного соуса…