И вот про то, что именно они сбежали, нужно обязательно сказать на курултае. Думал наедине рассказать, но… Судя по всему, Бату может не послушать совета, сказанного лично. Много воинов потеряли ордынцы, а Субэдей предложит еще и разделиться.

— Я выполню волю твою, хан Западного улуса. Потому как воля твоя — суть есть завет хана Великого. Но и ты услышь меня, — говорил Субэдэй, а хан жестами показывал, что он может продолжать. — Если помнишь ты, как и все здесь собравшиеся багатуры и ханы, то был один злой русич, которого мы покарали, из-за которого замедлили своё движение. Он жив.

— Наветы то у костра, — усмехнулся Гуюк.

— Уже нет, и на том слово мое. Или ты, славный правнук Чингисхана, сомневаешься в словах моих? — спросил Субэдей.

Не верить самому старшему и опытному военачальнику войску было просто не прилично.

Субэдэй сделал многозначительную паузу, разгладил свою седую, на китайский манер тонкую бороду, умными старческими глазами посмотрел на собравшихся. Как ни боролся Чингисхан с предрассудками и предубеждениями, всё равно монголы верят во многое сверхъестественное, что вполне можно объяснять силами одного человека.

Легенда о Коловрате ширилась и распространялась, как и слухи о его чуть ли не воскрешении из мёртвых. И вообще монголы все больше боялись русского бога. Считали, что русским теперь начали помогать их покровители. И даже когда монголы полностью разрушали Москву, то только лишь пустили дым в те церкви, которые были в городе: побоялись ссориться с русским Богом. Посчитали, что если храмы не тронут, но и Богу будет все равно кто победит в войне. Ну а то, что сильнее Степь, ордынцы не сомневались. Только лишь Бог, оказывается им мешает.

Так что в Москве были спасённые — те люди, которые укрылись в церквях. И даже грабить Москву, как злой город, который отчаянно сопротивлялся и убил многих ордынцев, почти не стали.

— Все люди смертные. Нужно убить его или отрубить ему руки и привести ко мне, если выживет после этого, — стараясь сохранить лицо, хотя старому багатуру было видно, что и Бату-хан не лишён страха, говорил предводитель монголов.

— Он был с отрядом в сто человек, все в хороших бронях. А после мой сотник проследил, куда они отправились. Это один остров на реке, где живут донские бродники. И там их не меньше полутысячи, и они строят крепость, — выдал разведданные Субэдэй.

Он и пощадил того сотника, который потерял триста славных монгольских воинов, но хотя бы проявил героизм и преданность, когда лично спасся, а потом смог выследить, при этом не попасться, куда именно ушёл Коловрат.

— А ещё русичи нападают на наши караваны, — заметил один из темников, — и теперь и мне ясно, где может быть стойбище этих людей.

— Не называй их людьми! — неожиданно для всех сказал Бату-хан.

Неожиданная проблема сильно его разозлила. Конечно, пятьсот ратников — это не те две тысячи, которые заставили на некоторое время Орду развернуться и Бату отказаться от своих планов. Но если эти пятьсот будут в крепости, то можно говорить о том, что их все две тысячи.

А уж как дрался и побеждал рязанский боярин Евпатий Коловрат, Бату-хан наслышан. Хан Западного улуса нередко одевается в простые одежды и ходит среди воинов и слушает у костра, о чём они говорят. О злом русиче легенды уже прочно ворвались в разговоры у костра.

— Пошлю две тысячи воинов. Пусть разрушат строящуюся крепость. Этого будет достаточно. А нет… пусть отступят, я разрешу. И тогда, как только мы возьмем Владимир, то пойдем вдоль донских степей, выжжем всех бродников, — принял решение Бату-хан

Сожженная Москва.

13 марта 1238 года

Отряд Евпатия Коловрата, две сотни лучших воинов, которых только можно было найти среди бродников и остатков русичей, подходил к Москве.

Когда стало известно, что этот город разрушен, то было принято решение, чтобы проверить его и попробовать отыскать какие-то материальные ценности. Ведь если это удалось сделать в разрушенной Рязани, то почему не может подобное произойти и в Москве?

Тем более, что в последнее время этот город, находящийся на перекрёстке многих торговых путей, рос стремительно. С этим процессом мог сравниться только лишь Галич, где стали в промышленных объёмах добывать соль.

Город был сожжён. У Коловрата щемило сердце, но он то и дело поглядывал в сторону Алексея и Акима. Сколько доводов ни приводили к тому, чтобы они не шли в Москву, чтобы не бередили себе душу или не сорвались в истериках, всё равно эти двое поплелись в город.

Аким, будучи, может быть, одним из лучших кузнецов на Руси, пока всё отказывался приступать к тому делу, которое у него получается ещё лучше, чем убивать своим огромным молотом врагов.

— Люди! Я вижу людей! Русичей, москвичей! — надрывая голосовые связки, орал Лихун.

— Ну как он это делает? — спросил Евпатий Коловрат. — Рядом же едет, не впереди. А видит все вперед.

Боярин прищурил глаза, напрягся… Без результата.

Действительно, уникальная способность Лихуна увидеть то, что от других пока ещё скрыто, заставляла удивляться. И эта способность уже помогает молодому лучнику приобретать себе статус в новом обществе. По крайней мере, у него уже свой большой десяток из семнадцати лучников. И он всегда идет впереди, а не замыкает поезд.

— Брешешь! Не вижу я ничего! И коли ты обман учинил, то так и знай, что я зуб выбью тебе, — не веря сказанному Лихуном, прорычал Алексей.

— Под лёд тогда загоню, коли сбрехал, — не отставал своими угрозами от товарища и Аким.

Лихун сморщился, нахмурил лоб, ещё раз вгляделся вдаль. Туда, где практически на горизонте, лишь точками, виднелись остовы от сгоревших крепостных стен.

— А если не сбрехал, — оживился и повеселел Лихун. — То ты, Алексей, коня своего отдашь. А ты, кузнец Аким, сладишь мне такой меч, как я того захочу.

— Да хоть пять коней и пять мечей, если в Москве живые есть, — сказал Аким.

И даже не задумывался, что у него столько и нету.

— И чтобы люди эти были не теми, кто пришёл уже после сожжения города, — стал третейским судьёй спора боярин Коловрат.

— Это да, — было дело, уже обрадованные, вновь погрустнели Аким с Алексеем.

Посмурнел и Лихун. Он-то не знал, какие именно люди в Москве.

— Ну так вперёд, посмотрим! — выкрикнул Евпатий и ударил своими шпорами коня.

К троице присоединились ещё шесть десятков конных. Алексей так резво вёл своего коня, что остальные отстали от него чуть ли не на пять корпусов. Аким же, будучи куда более громоздким, как ни стегал своего скакуна плёткой, но выжать из животного невозможное не получалось.

Воины стремительно ворвались в сожжённую Москву. Разочарованию Алексея не было предела: он не увидел ни одного человека.

Остановил своего коня, угрожающе посмотрел на Лихуна.

— Сбрехал, пёс! — сквозь зубы и зло сказал Алексей.

— Да нечшо ты не узрел. Спрятались люди, вон там, трое, за очагом, — Лихун стал указывать рукой места, где попрятались испуганные москвичи. — И за церковью с десяток.

— Выходи, православные! Зла не учиним. Русичи мы! — с надеждой выкрикивал Аким.

Тут из завалов сожжённого сруба выскочил чумазый мальчишка лет шести. За ним следом устремилась женщина, также бывшая в саже, как и её сын.

Аким тут же плюхнулся на колени и стал истово креститься. Это была та самая женщина, которая не так давно вернула его к жизни, когда кузнец потерял всю свою семью в разорённой и сожжённой Рязани.

Женщина остановилась, посмотрела на Акима, закрыла лицо руками, разревелась… А потом бросилась к кузнецу, упала рядом с ним на колени и стала его целовать, измазывая сажей заплаканное лицо уже отчаявшегося мужчины.

Люди стали выходить. Очень быстро центральная площадь города преобразилась, наполнилась москвичами, собрание могло бы напоминать массовое вече. Лишь только с двумя разницами, одна из которых была очень существенная. Во-первых, большинство было всё же женщин и детей; во-вторых, считай, что и города-то не было. Всё сожжено, кроме трёх каменных церквей.