По толпе прокатился гул. Кто-то охнул, кто-то взмолился, а кузнец, отец Громилы, побелел и отступил на шаг. Его жена, Микулина дочь, прижала ладони ко рту и захлопала глазами. Тётка Зинка, мать Крысомордого и Ушастого, заголосила на всю деревню:

— Да куда ж мы пойдём⁈ Дитяток поубивали, а теперь и нас на улицу⁈ Мы-то при чём⁈

Данила посмотрел на неё без капли сочувствия.

— При том, что жили за чужой счёт и молчали в тряпочку. Чтобы через час вашего духа здесь не было.

Зинка завыла в голос, а кузнец стоял с каменным лицом и молча смотрел в землю. Его жена дёргала мужа за рукав, но тот не шевелился, будто из него разом вытекла вся жизнь.

Данила развернулся к своему коню и принялся затягивать подпругу, давая понять что разговор окончен. Я переглянулся с Древомиром. Мастер едва заметно кивнул, мол давай, спрашивай что хотел.

— Данила Кузьмич, — окликнул я приказчика. — Ещё один вопрос. Деревня осталась без старосты. Старый помер, нам бы назначить нового.

Данила обернулся и смерил меня взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.

— Зачем нового? У вас же уже есть староста. — усмехнулся он подмигнув мне. — Ты нечисть завалил, производство наладил, людей вокруг себя собрал. Кирьян мне про тебя все уши прожужжал, расхваливал на все лады. Думаю ты отлично справишься с этой ролью. Но ежели сомневаешься в своих способностях, то можете выборы устроить. Деревня ваша, вам и решать.

Он хлопнул коня по крупу и стал проверять поклажу. Я повернулся к толпе и увидел что вся деревня пялится на меня с надеждой в глазах. Петруха протиснулся вперёд, придерживая распухшую щёку ладонью, и прогнусавил на всю улицу:

— Ну а чего тут выбирать? Ярый наш староста! Кто за Ярого?

Руки поднялись разом, и мне на секунду показалось что это сон, в котором плотник с двумя обрубками пальцев вдруг оказывается главой деревни. Но это был не сон. Это была Микуловка после самой паршивой ночи в своей истории, и жителям этой Микуловки нужен был кто-то, кто не убежит и не спрячется.

— Единогласно, — констатировал Древомир, хотя сам руки не поднимал. Он просто стоял широко улыбаясь.

Данила кивнул, черкнул что-то в своей тетради и обратился ко мне:

— Поздравляю с новой должностью.

— Спасибо. — произнёс я не до конца понимая сколько проблем я на себя взвалил.

Через час Зинку и дочь Микулы с мужем-кузнецом усадили на телегу, которую реквизировали тут же, во дворе покойного старосты. Зинка голосила не переставая, кузнец молчал, а его жена тихо плакала, зажимая рот рукавом. Стражники Данилы выстроились колонной и всадники тронулись к южным воротам.

Деревенские молча стояли вдоль дороги и провожали процессию взглядами. Никто не кричал проклятий вслед, никто не радовался. Просто смотрели, как уезжает осколок старой жизни, державшей их за глотку тридцать пять лет.

Когда последний всадник скрылся за воротами, я почувствовал как Петруха толкает меня локтем в здоровый бок.

— Ярый, а ты ведь теперь староста.

— Рад что ты заметил, — буркнул я, смотря вслед уезжающих всадников.

— Не, ты не понял. — Петруха расплылся в дурацкой улыбке, отчего фингал на его физиономии натянулся и здоровяк зашипел от боли, но улыбаться не перестал. — Ты же теперь можешь деревню переименовать. Чего ей Микуловкой зваться, если Микулы больше нет.

Я оглядел Петруху, Древомира и деревенских, которые прислушивались к нашему разговору.

— И какое название вы хотите?

— Ясное дело! Теперь деревня будет называться Яриловка! — выпалил Петруха с такой гордостью, будто придумал название для нового континента.

Деревенские загудели, и по толпе пошёл одобрительный ропот. Кто-то крикнул «а чего, нормальное название!», кто-то просто кивнул. Возражений не последовало, да и кому тут было возражать, если прежнее название ассоциировалось с козлобородым мертвецом, от которого осталось лишь горе.

— Ладно, — сдался я, понимая что спорить с Петрухой, когда тот вцепился в идею, всё равно что пытаться выдернуть дуб голыми руками. — Яриловка так Яриловка.

Петруха просиял и тут же заковылял к околице. Через десять минут он вернулся, перемазанный в саже по локти, и доложил:

— Готово. Углём написал, буквы крупные, издалека видать. Правда «К» у меня кривоватая получилась и «Л» заваливается, но в целом разборчиво.

— Петруха, ты буквы-то хоть правильные написал? — подозрительно уточнил Древомир.

— Так это… Вроде, да.

Древомир вздохнул и хлопнул его по плечу:

— Идём, покажешь. Писатель хренов.

Когда Данила Кузьмич со своим отрядом и выдворенными родичами Микулы скрылся за южными воротами, деревня замерла в оцепенении. Бабы перестали выть, мужики разбрелись по дворам куря махорку. Только стражники заняли свои позиции на входе в деревню. Я же стоял и смотрел по сторонам раздумывая над тем возможно ли было обойтись без потерь? И тут из мыслей меня вырвал Древомир:

— Ну что, староста, — он произнёс это слово с такой издёвкой, что мне захотелось ему врезать, — может посмотрим наши новые хоромы?

— Хоромы? — переспросил я, и до меня наконец дошло.

Дом старосты, со всем хозяйством, перешёл в общинное владение. А я, как избранный глава общины, имел полное право в нём поселиться. Вместе с мастером, а вернее с моим дедом.

— Ну а чего? — Древомир пожал плечами и зашагал в сторону Микулиного двора. — Мой дом тесноват для двоих, а тебе теперь по статусу положено жить прилично. Не годится старосте в чужом чулане на печке спать.

Я усмехнулся и поплёлся следом. Левая рука пульсировала тупой ноющей болью, которая при каждом шаге отдавала в плечо. Обрубки пальцев под повязкой горели, но терпеть было можно, если не думать о том что пальцев у меня теперь восемь, а не десять.

На стройке мне доводилось работать с мужиками, которым циркулярка отхватила по три-четыре пальца, и ничего, справлялись. Инструмент перехватывали иначе, привыкали и продолжали работать. Организм штука адаптивная, особенно когда выбора нет.

Мы прошли через распахнутую калитку и оказались во дворе. Надо сказать двор у козлобородого был знатный. Амбар с погребом, хлев, всё крепкое и ухоженное. В хлеву правда не было ни единой животины. Видать Микула всех сожрал. Зато колодец с воротом стоял в трёх шагах от крыльца. Одно это уже было огромным преимуществом, потому что таскать воду через полдеревни мне осточертело ещё в первую неделю.

Я поднялся на высокое крыльцо и толкнул дверь. В сенях было темно и пахло кровью, ведь мы совсем недавно через сени заносили тяжело раненых. Не на морозе же их лечить. А сейчас дом опустел, так как всех бойцов и случайно пострадавших забрали родственники. Древомир перешагнул через лужу засохшей крови и проворчал:

— Ну и свинарник.

Первый этаж я помнил по своим ночным визитам. Горница с кухней, кабинет и кладовка. Мебель добротная, но безвкусная, массивные лавки, тяжёлый дубовый стол с резными ножками, буфет набитый посудой которой никто никогда не пользовался.

Кабинет был разгромлен во время обращения, свитки раскиданы по полу, стул опрокинут, а чернильница опрокинулась и залила пол чёрной лужей. Кованый сундук стоял на прежнем месте, с отогнутыми петлями, которые я выломал при первом проникновении.

Я обошёл кабинет, заглянул под стол и за буфет. Ничего интересного, если не считать толстого слоя пыли.

— Дед, ты на первом этаже осмотрись, а я наверх поднимусь, — бросил я через плечо.

— А чего мне тут смотреть? — буркнул Древомир, уже открывая дверцы буфета. — Посуда чужая, мебель уродливая, и всё провоняло козлятиной.

Я хмыкнул и полез на второй этаж. Лестница скрипела под ногами, и каждая ступенька жалобно стонала, выдавая мой вес. На стройке такие лестницы меняли в первую очередь, потому что скрипучая лестница это диагноз. Значит лаги просели и шипы разболтались.

На втором этаже было две комнаты. Правая принадлежала Крысомордому и Ушастому, и заходить туда не хотелось. Левая была спальней Микулы, но судя по идеальному порядку он здесь не ночевал уже долгое время.