– Усадьба старая, – говорил он, шагая впереди по расчищенной дорожке и размахивая фонарём. – Тут сквозит, скрипит, печки капризные. Но зато настоящая. Не отель, а дом. Вы сами увидите. Эдуард Львович ещё не приехал, он ночует в Новгороде, будет к вечеру. Резников прибыл утром, он уже репетирует с оркестром. Все остальные здесь. Двадцать участников, двенадцать педагогов, вы, четыре члена жюри и мы, обслуга. Вас, наверное, ждали очень.

– Меня?

– Конечно. Лидия Павловна всё утро о вас говорила.

Вторая фигура стояла на самом верху крыльца, под фонарём, и до сих пор не двигалась. Теперь она шагнула вперёд, и свет упал на неё сверху, отчётливо, как на сцене: невысокая, прямая, тонкая женщина лет сорока шести, в тёмно-синем шерстяном платье с белым воротничком и в длинном сером кардигане до колен. Волосы у неё были тёмные, с проседью, гладко убраны в низкий узел на затылке, лицо узкое, бледное, с тонкими губами и спокойными серыми глазами. Она держала в левой руке толстый чёрный блокнот в кожаной обложке, перехваченный резинкой, а в правой, между пальцев, короткий карандаш.

Варвара смотрела на неё и чувствовала странное, не вполне определённое чувство, как будто в хорошо знакомой комнате переставили один предмет. Лицо этой женщины было совершенно обычным, ничем не примечательным, того типа, который на людях не запоминается: ни красивое, ни некрасивое, ни доброе, ни злое. Но стояла она так, как не стоят обычные секретари: неподвижно, ровно, с расставленными чуть шире плеч ногами, как стоят дирижёры за секунду до вступления. И карандаш в её руке, замеченный Варварой не сразу, чуть-чуть постукивал по обложке блокнота. Раз. Раз. Раз. Через равные промежутки, не нервно, не торопливо, а ровно, как капает вода в хорошо отрегулированном кране.

Варвара поймала себя на том, что считает. Профессиональная привычка: если в комнате есть пульс, она его слышит. Шестьдесят в минуту. Секунда за секундой.

– Варвара Сергеевна, – сказала женщина, и голос её оказался тем самым, с веранды в Липовых Горках: ровным, низким, внятным. – Лидия Орлова. Мы говорили по телефону.

– Я узнала.

– Рада, что вы доехали.

Она не протянула руки, а открыла блокнот и вынула из резинки карандаш. Строчки в нём шли ровные, аккуратные, мелкие, каждая с датой и временем.

– Миронова Варвара Сергеевна. Восемнадцать ноль семь, – прочитала она вслух, записывая. – Комната «Берёзовая». Один чемодан, один инструмент. Завтрак в девять, прослушивания с десяти. Расписание в комнате на столе. Если что-нибудь понадобится, позвоните в колокольчик у двери. Телефон здесь ловит только на башне, на самом верху, в слуховом окне, и то раз в день, около шести вечера. Я предупреждаю всех.

– Спасибо.

– Это моя работа.

Она сказала это так просто, без нажима и без улыбки, что Варвара не нашла, что добавить, кроме того, что вертелось на языке.

– У вас по телефону очень ровный голос, – сказала она. – Как у диктора.

– Я много лет работаю секретарём.

– В жюри?

– В разных местах. – Лидия закрыла блокнот и надела на него резинку. – Простите, мне нужно записать остальных. Роман Игоревич вас проводит.

Она отвернулась. Через секунду уже говорила что-то Лаврову, которого помогал выбраться из автобуса Громов, и Варвара успела заметить, что говорит она тем же голосом, с теми же интонациями, и что Лавров, смущённо улыбаясь, отвечает ей так, как отвечают человеку, которого давно знают и тем не менее ни разу не рассматривали. «Миронова, – подумала она. – А она? Орлова. Больше ничего». Лидия ничего о себе не сказала. Ни где училась, ни где работала, ни откуда родом. В этом не было ничего подозрительного: так ведут себя настоящие секретари. Но Варваре, привыкшей слышать людей, показалось, что в тихом голосе, в ровных паузах, в постукивающем карандаше есть что-то слишком упорядоченное, как в пьесе, сыгранной безупречно, но без единой живой ошибки.

Громов взял чемодан и пошёл вперёд.

Холл был огромный, двусветный, и первое, что Варвара ощутила, ступив на порог, был запах: густой, смолистый, тёплый, пахнущий лесом, воском, дымом и мандариновой коркой. От него у неё на секунду закружилась голова. Потолок уходил куда-то высоко, в тёмные балки, а под ним, посередине, стояла ёлка. Это была не ёлка, а целое дерево, метров шесть, не меньше, с такой пушистой, плотной, тёмно-зелёной кроной, что она, казалось, занимала полхолла. Верхушка её касалась галереи второго этажа, и на ветках висели игрушки, не новые, пластиковые, а старые, ватные и стеклянные: шары с облупившейся краской, снегурочки из папье-маше, золочёные шишки, бумажные гирлянды, стеклянные сосульки с длинными носиками. Между ними горели свечи. Не настоящие, электрические, но с таким мягким дрожащим огоньком, что на секунду казались живыми. На самой макушке сидела звезда, тонкая, старая, из жёлтой жести, чуть кривая.

– Привезли вчера из леса, – сказал Громов, перехватив её взгляд. – Игнат Прохорович с мужиками срубили. До сих пор смола течёт. Мы её каждый год ставим в Большом зале, но в этом году зал занят оркестром, так что на время в холле. Двадцать седьмого украшали всей усадьбой.

Холл был полон людей. Они сидели и стояли группами на широких диванах, на банкетках, на лестнице, прямо на ковре у камина: молодые, в свитерах и джинсах, с футлярами, нотами и чашками чая, и разговаривали все сразу, негромко, с тем особым гулом, какой бывает только там, где одновременно собрались десятки музыкантов. В камине, облицованном тёмным камнем, горел огонь, и перед ним на низкой скамейке сидели трое подростков и слушали, как четвёртый, худой, веснушчатый, тихо что-то наигрывает на гитаре. Из дальней двери слышалось фортепиано: кто-то разыгрывал левую руку, одну и ту же гамму, снова и снова, уверенно и скучно.

Варвара шла за Громовым вверх по широкой деревянной лестнице с резными перилами, и под ногами скрипели ступеньки, и каждая отзывалась по-своему: нижние глубоко и сипло, верхние тонко и сухо. Стены на втором этаже были увешаны старыми портретами в тёмных рамах: мужчина с бакенбардами, женщина в чепце, мальчик в матросском костюме, старик с трубкой. Лица у всех были строгие и скучающие. «Журавлёвы, – сказал Громов. – Первые владельцы. Купцы, лес торговали. Потом тут был санаторий для железнодорожников, потом пионерлагерь, потом ничего, потом я». Он остановился перед дверью в конце коридора, на которой висела дощечка с выжженной надписью: «Берёзовая». Рядом на красной шёлковой ленте покачивался маленький медный колокольчик.

– Вот. Звоните, если что. У нас так принято. – Громов открыл дверь. – Обживайтесь. Печку Игнат Прохорович затопил в четыре, сейчас тёплая.

Комната была большая, светлая, с низким потолком, обшитым белёной вагонкой, с широким окном на два створа и с высокой кроватью, застеленной толстым лоскутным одеялом. В углу, у стены, облицованный кремовыми изразцами, стоял камин, небольшой, уютный, с чугунной решёткой и железными щипцами, и в нём, за стеклянной дверцей, горел ровный оранжевый огонь. Пахло берёзовым дымом. У окна письменный стол с кувшином воды и стопкой бумаги, рядом кресло с высокой спинкой и вязаным пледом, а над столом старая картина: озеро в тумане, лодка, одинокая фигура с удочкой. На тумбочке лежал листок с расписанием, написанным от руки круглым ровным почерком.