В девять двадцать у входа показалась Лидия с плетёной корзиной на сгибе локтя, и гул, не стихнув совсем, перестроился: головы повернулись, как поворачиваются подсолнухи за солнцем, и по залу прошло то лёгкое оживление, какое бывает при виде официанта с горячим. Почту здесь любили. Это была единственная связь с внешним миром, и всякий раз, когда в корзине оказывалось что-то личное, люди ждали с замершим дыханием.

Она начала с дальних столов. Шла медленно, ровным шагом, не глядя по сторонам, как идёт по сцене человек, знающий свою партию наизусть, и у каждого стола останавливалась, вынимала конверт, сверялась с блокнотом, который держала в левой руке, и произносила имя. Тихо, внятно, без интонации. «Миша Горелов. Вам расписание». «Соня Лебедева. Вам программа». «Елена Аркадьевна, вам письмо из Новгорода, по-моему, из министерства». Она называла педагогов по имени-отчеству, детей по имени, и ни разу не ошиблась, ни разу не заглянула в список. Варвара видела, как мальчик со скрипкой, получив конверт, уставился на неё с благоговейным ужасом: «Откуда она знает, как меня зовут?» «Она всех знает», – шепнула ему девочка с виолончелью.

Когда Лидия дошла до стола Вольских, корзина у неё на локте была ещё наполовину полна. Она остановилась, заглянула в блокнот и сказала:

– Инга Борисовна, вам письмо. Анастасия, вам тоже.

Она протянула два серых конверта, и Варвара, следившая за ней из-за кофейной чашки, заметила, что руку Лидия держит прямо, не дрогнув, и смотрит не на лица, а на конверты, а когда Инга Борисовна взяла свой, взгляд её скользнул дальше, мимо.

Инга Борисовна раскрыла конверт спокойно, аккуратно, ногтем, как вскрывают то, что давно ждали. Вынула листок. Развернула. Прочла. Лицо её не изменилось, только улыбка, до сих пор висевшая на нём, как приклеенная, стала очень тонкой, а губы побелели. Она медленно сложила листок втрое, положила в сумочку, щёлкнула замком и взяла чашку. Рука, державшая чашку, чуть дрожала, и на блюдце плеснуло.

Настя читала дольше. Конверт она вскрыла неумело, надорвав угол, и пальцы у неё были такие длинные и худые, что листок в них казался детским. Прочитала раз, второй. Лицо у неё стало другим: не бледным, а каким-то опустошённым, как лицо человека, которому вернули что-то давно потерянное и не смогли объяснить, что с этим делать. Потом она подняла глаза на мать.

– Дай сюда, – сказала Инга Борисовна ровным шёпотом, одними губами.

– Мам, это мне.

– Настя. Дай.

– Это...

– Я сказала.

Они смотрели друг на друга секунду или две, и за эти секунды Варвара успела услышать всё, что могло бы быть сказано вслух: и приказ, и обиду, и многолетний, привычный, тяжёлый спор, в котором одна всегда уступает. Настя отпустила листок. Инга Борисовна взяла его двумя пальцами, как берут что-то, что может испачкать, сложила и сунула в ту же сумочку, поверх своего. Потом наклонилась к дочери и сказала громко и весело, на весь стол:

– Рекламная рассылка, милая. Скидки на ноты. Ешь тост.

Настя не ответила. Она смотрела в окно, где мело, и по щекам её, без всхлипа, без дрожи, не меняя выражения лица, текли слёзы.

За столом жюри в это время происходило своё. Лидия положила перед Лавровым конверт и сказала: «Всеволод Николаевич». Он поблагодарил её тем же тихим голосом, каким благодарил за чай в автобусе, и взял конверт двумя руками. Открыл не сразу, а подержав, как держат то, что может оказаться лекарством или приговором. Достал листок, поднёс к лицу, прищурился и прочёл. Это заняло у него секунд десять. Потом он закрыл глаза, коротко, будто от яркого света, снова открыл, сложил бумагу вдвое, ещё раз вдвое и положил в папку, развязав и снова завязав бечёвку тем самым сложным узлом.

– Благодарю, Лидия Павловна, – сказал он.

– Пожалуйста, Всеволод Николаевич.

– Дмитрий Олегович, вам.

Резников взял конверт небрежно, подкинул на ладони, как взвешивают монету, и ловко вскрыл большим пальцем. Он читал, продолжая улыбаться, и улыбка на его лице держалась ровно, на том же месте, но Варвара, сидевшая рядом, слушала не лицо, а дыхание, и ей показалось, что он перестал дышать. Секунду, не больше. Потом выдохнул, засмеялся, коротко и звонко, как смеются над хорошим анекдотом, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Любовное послание. Поклонница из Новгорода. Двадцать лет не писала.

Он смял листок в кулаке и сунул в карман брюк.

Громов, получивший свой, прочёл его стоя, с кофейником в одной руке, и лицо у него вытянулось. Он поставил кофейник на стол, вытер ладонью лоб и сказал, глядя поверх голов: «Счета». Прозвучало это так обречённо и так естественно, что никто не засмеялся. Он сунул конверт в карман пиджака и сел.

– Варвара Сергеевна, – сказала Лидия.

Она стояла прямо за её стулом. Варвара не слышала, как она подошла. Протянутая рука держала такой же серый конверт, как у остальных, без марки, без штемпеля, и на лицевой стороне, ровно посередине, печатными буквами с чуть неровным нажимом стояло: «Мироновой В. С.».

– Спасибо, – сказала Варвара.

– Пожалуйста.

– Откуда он? – спросила она тихо.

– Лежал в ячейке с утра.

– Кто его положил?

– Я не следила за ячейками ночью, – сказала Лидия. – Если хотите, спросите у Игната Прохоровича, он топит печи с пяти и проходит через холл. Но он, как правило, смотрит только на дрова.

Она отошла. Варвара смотрела ей вслед, на прямую спину в сером кардигане, и вдруг поняла, что за эти двадцать секунд женщина не посмотрела ей в глаза ни разу. Не потому что прятала взгляд: просто не считала нужным. Это было удивительно спокойное, ровное, почти деловое равнодушие, с каким хороший почтальон опускает письма в ящики, не интересуясь, что там внутри.

Конверт она вскрыла под столом, на коленях, прикрывая ладонью, как вскрывают то, что не предназначено для чужих глаз. Внутри лежал сложенный втрое полулист плотной жёлтоватой бумаги, и, развернув его, Варвара увидела одну строчку, напечатанную на машинке, ровными бледно-чёрными буквами, с большим полем слева.

«Вы слышите больше, чем говорите».

Она прочла один раз. Потом, не отрываясь, второй. Фраза была короткая, без знаков вопроса и восклицания, без подписи, без даты, и именно её простота тревожила сильнее, чем любая угроза. Варвара поймала себя на том, что смотрит не на слова, а на буквы. В слове «слышите» последняя «е» стояла чуть ниже остальных, как будто спустилась на полстроки и не вернулась на место. В слове «больше» тоже. И в «чем», и в «говорите». Четыре буквы «е», и каждая провалилась ниже линии. Остальные буквы стояли ровно, а эта западала, упрямо, одинаково, как западает неисправная клавиша.

Она подняла голову. Через стол, на уровне её глаз, сидел Резников и смотрел на неё. Он держал вилку на весу, и в голубых, смеющихся глазах не было ни смеха, ни вопроса. Просто несколько секунд они глядели друг на друга, два взрослых человека, и каждый знал, что другой только что получил то же самое, и каждый ждал, что скажет первым. Потом одновременно, как двое школьников, пойманных на обмене записками, они опустили руки под стол и спрятали конверты по карманам. Резников ухмыльнулся и подмигнул, быстро, невесело. Варвара едва заметно покачала головой.