– Кто-нибудь ещё что-нибудь получил? – спросил Громов в наступившей паузе, слишком громко и слишком бодро.

Никто не ответил. Над столами повисла та особая тишина, которая бывает в комнате, где каждый чувствует себя виноватым в чём-то своём и подозревает остальных в том же.

Дверь в Зелёную столовую открылась, и вошёл Бельский.

Он вошёл так, как входил вчера, не торопясь, чуть наклонив голову, в чёрном бархатном пиджаке и белой рубашке, с серебряными волосами, зачёсанными назад, и белым шёлковым шарфом, который сегодня был перекинут через левое плечо. Люди расступились. Он прошёл к столу жюри, сел на своё место в центре, спиной к окну, так что серый свет озера лёг ему на плечи, и официантка в ту же секунду поставила перед ним чашку чёрного кофе без сахара. Он взял её, понюхал, сделал глоток и только тогда поднял глаза.

Лидия подошла к нему со стопкой бумаг, обвязанной резинкой, и сказала ровно:

– Эдуард Львович. Ваша корреспонденция.

– Благодарю, Лидия Павловна.

– Больше ничего.

– Прекрасно.

Он взял стопку, не глядя, положил рядом с чашкой, и Варвара заметила, что именно сейчас, в эту секунду, карандаш у Лидии за спиной, на блокноте, снова чуть заметно постучал. Раз. Раз. Раз.

Бельский медленно оглядел стол. Взгляд его прошёл по Резникову, который сосредоточенно намазывал на хлеб масло; по Лаврову, опустившему глаза в овсянку; по Варваре, которая взяла чашку, чтобы чем-то занять руки; по Громову; по соседним столам, где Инга Борисовна вдруг очень оживлённо заговорила с учительницей виолончели о ставках, а Настя смотрела в окно. На лице его, породистом, холёном, с золотой оправой очков, возникло выражение, которое Варвара определила не сразу: так смотрят на стеклянный ящик, в котором что-то шевелится.

– Знаете, – сказал он мягко, не обращаясь ни к кому, размешивая в чашке несуществующий сахар, – по моему глубокому убеждению, почтовый день самый поучительный день в любой гостинице. Видно, кто кого боится.

Никто не ответил. Только Резников хмыкнул и потянулся за ножом, да Лавров поднёс ко рту ложку и тут же положил её обратно.

– Прошу прощения, – сказал Тарас Кравец, остановившись в дверях. Он был в той же серой растянутой кофте, с чёрными кругами под глазами и мокрыми от снега волосами. – Я рояль заканчивал. Не опоздал?

– Тарас Витальевич, – сказала Лидия, подходя к нему с последним серым конвертом. – Вам.

Он взял его, не поблагодарив, и вскрыл прямо там, в дверях, не отходя. Читал, стоя неподвижно, чуть наклонив голову, как слушают далёкий звук. Лицо у него не изменилось. Ничего не дрогнуло, ни губы, ни веки. Только пальцы, державшие бумагу, медленно, очень медленно сжались в кулак, сминая её с одного края, а потом разжались, и он сложил листок и убрал в нагрудный карман кофты, туда, где у других лежат ручки.

– Благодарю, Лидия Павловна, – сказал он.

– Пожалуйста. В десять Белый зал, рояль нужен готовым.

– Он будет готов.

Он прошёл к краю стола, сел на табуретку и взял из корзины кусок хлеба. Ел он механически, глядя в стену.

Варвара опустила руку в карман, пощупала сложенную вчетверо записку, которая лежала там же, рядом с серым конвертом, и вдруг ясно поняла, что кто-то в этом доме уже выбрал её. Не для угрозы и не для испуга, это она слышала по ровной фразе, в которой не было ничего злого. Для слушания. Человек, напечатавший эту строчку на старой машинке, знал, что она придёт, знал, что сядет за этим столом, и знал, что поймёт. «Вы слышите больше, чем говорите». Не «вы виноваты» и не «вы знаете», а констатация, как диагноз. Пригласили слушателя. И ждут, когда он начнёт.

В коридоре за столовой было тихо и холодно. Здесь, у окна с выходом на заднюю лестницу, сквозило так, что пламя в настенной лампе пригибалось, и стёкла чуть звенели в такт ветру. Лавров стоял у подоконника, спиной к залу, держа в руках папку, и смотрел на метель. Варвара подошла, остановилась рядом. Молчали они долго, и это было, как в автобусе, спокойное молчание двух людей, которым не нужно объяснять.

– Мне не хочется вам показывать, – сказал он наконец.

– Я не просила.

– Знаю. Но вы всё равно слушаете. – Он слабо улыбнулся. – Вам тоже пришло, я видел. Вы с Дмитрием Олеговичем одновременно спрятали руки. Это было очень трогательно.

– У вас что?

Лавров не ответил сразу. Он стянул с папки бечёвку, раскрыл её, пошарил между нотными листами и вынул серый конверт, уже смятый, уже побывавший в чужих пальцах. Из него достал листок и протянул Варваре, не глядя.

«Симфония господина Лаврова беспомощна в том смысле, в каком беспомощен человек, потерявший в темноте собственные руки. Автор, кажется, до сих пор не понял, что оркестр существует не затем, чтобы извиняться».

Варвара прочла. «Е» в слове «симфония» не было, зато в слове «господина» была: «о», «с», «п», «о», «д», «и», «н», «а». Нет. Но в «беспомощна», в «потерявший», в «затем» они встречались, и везде проваливались ниже строки, одинаково, как у фразы в её собственном конверте. Она вернула листок.

– Это из «Музыкальной жизни», – сказал Лавров. – Март две тысячи четвёртого. Целый разворот. Мою Третью симфонию играл Государственный оркестр под Рождественским, это была первая и последняя моя премьера. Я пришёл на следующий день на репетицию, а дирижёр уже знал. Не потому, что прочёл, а потому, что вся Москва прочла. – Он аккуратно сложил письмо. – С тех пор моих вещей не играли. Двадцать лет. Я писал в стол. Для себя, для жены, пока она была жива.

– Мне жаль.

– Не жалейте, – сказал Лавров. – Это, понимаете, не жалость. Просто так бывает с людьми, у которых нет нужной кожи. Бельский не был неправ в том, что написал. Он был неправ в том, как. В музыке, видите ли, можно сказать всё, только не нужно говорить это так, чтобы человек замолчал.

Он замолчал сам. Потом, глядя на метель, добавил тише:

– Мне стыдно. Знаете, чего? Когда я утром прочёл эту строчку, у меня на одну секунду, на одну, стало радостно. Кто-то помнит. Кто-то двадцать лет помнит мою симфонию, пусть даже эту её рецензию. Это ужасно. Я сам понимаю, что это ужасно.

– Это не ужасно, – сказала Варвара. – Это человеческое.

– Вы очень добрая.

– Я просто слушаю.

Они опять помолчали. За окном, в серой мути, проплыла чья-то фигура с лопатой: Игнат Прохорович расчищал дорожку.

– Посмотрите на буквы, – сказала Варвара. – «Е». Видите, как она падает?

– Вижу. Я заметил ещё в столовой. – Лавров повернулся к ней, и в усталых глазах его появилось что-то живое, острое. – Это «Эрика». Старая, немецкая, с литерами из мягкого сплава. У меня такая была лет тридцать, я печатал на ней сопроводительные письма в Союз композиторов. У неё как раз «е» западала. Клавиша стареет, рычаг выскальзывает из зацепления, и буква садится ниже. Её чинили в мастерской на Покровке, но она всё равно западала. Я бы узнал этот шрифт среди тысячи.