Она заснула на кухонной лавке, подтянув колени, в пледе, с Бемолем под боком. Сон был лёгкий, без сновидений, с чувством, что где-то рядом кто-то ходит.

Проснулась она от того, что в кухне горел свет, и пахло кофе.

За окном по-прежнему стояла темнота. На часах было двадцать минут пятого утра, она проспала не больше получаса. Николай Андреевич стоял посреди кухни спиной к ней, огромный, закопчённый, в расстёгнутой куртке, и лицо у него в профиль было чёрное от сажи, на левой скуле темнела длинная ссадина, руки в порезах, под ногтями соляр и копоть. Он ничего не говорил. Он держал в руках её чемодан.

Она не пошевелилась. Не потому, что боялась ему помешать: ей показалось, что если сейчас подать голос, то картина, которую она видит, исчезнет, как исчезает хрупкое, когда на него дышат. Чемодан лежал на столе, раскрытый, и он вынимал из него вещи по одной, внимательно, как вынимают из трюма груз, который нужно перекрепить. Свитера. Джинсы. Чёрное платье. Она сложила их, торопясь, как попало, и теперь он расправлял каждую вещь на столе и укладывал заново, ровно, конвертом, на флотский манер: рукава внутрь, воротник наружу, одна к другой, плотно, чтобы в дороге не ездили. Руки у него были большие, исцарапанные, и двигались они с той особой осторожностью, с какой он брал когда-то в рубке альтовый футляр.

Красное платье он достал последним. Подержал в руках, не разворачивая, посмотрел на вырез, на ткань, потом осторожно, не расправляя складок, обернул в чистую салфетку и положил сверху, поверх остального, так, чтобы оно не помялось. Руки его на секунду задержались на мягкой красной ткани и убрались.

Он достал из своей сумки, стоявшей на стуле, пару шерстяных носков, серых, толстых, вязаных, и положил их на самый верх, у ручки. Затем термос, стальной, чёрный, со сколом на крышке, налитый до краёв: Варвара видела пар, поднимавшийся из горлышка. Он вставил термос в боковое отделение и тщательно утрамбовал вокруг него свитер. Потом застегнул чемодан, проверил замки и поставил у двери рядом с футляром.

Она закрыла глаза.

Услышала, как он вымыл руки в раковине, долго, шумно, потом как достал из шкафа чашку, налил кофе и сел за стол. Услышала, как скрипнула молния: он открыл футляр, потому что надо было что-то проверить, или потому что рука потянулась к знакомой вещи. Услышала, как зашуршала бумага, потом тихий скрип карандаша, один раз, второй, потом молния, и футляр закрылся.

Потом на плечи ей легло что-то тёплое. Пахнувшее стужей и дымом. Он накрыл её своей курткой, вторым слоем поверх пледа, и тяжёлая шершавая ткань оказалась такой тёплой от его тела, что она едва не выдала себя вздохом. Он постоял над ней, она это чувствовала, не двигаясь и не говоря ничего. Потом погасил свет и вышел в сенцы.

Разбудил её запах.

В кухне светлело, за окном серое небо проступило в рамах, и снег лежал белым прямоугольником. Стенные часы показывали без десяти шесть. На столе, на тарелке, под чистым полотенцем, лежали пирожки, ещё тёплые, с налимом и капустой: Зинаида Петровна, в четыре утра, после всего, нашла время испечь. К картонной коробке была прислонена записка на клочке бумаги, написанная чужим круглым почерком: «Дорога дальняя, ешьте. З. П.». Николая Андреевича в кухне не было. Куртка на ней лежала, но он ушёл, оставив её, и из окна было видно, как он идёт от сарая с охапкой дров, как обычно, ровным тяжёлым шагом, будто никакой ночи не было.

Она встала, умылась и поднялась в мансарду одеваться. Тёплое бельё, свитер, толстые носки, джинсы, куртка. Сунула в карман шапку, перчатки, телефон. Спустилась вниз, взяла со стула футляр с альтом и вдруг, сама не зная зачем, поставила его на стол и расстегнула молнию бокового кармана. Она всегда проверяла канифоль перед дорогой. Канифоль лежала на месте. Но под ней, свёрнутый вчетверо, белел лист из блокнота в клетку.

Она не сразу взяла его. Постояла, не дыша, потом развернула. Тот же мелкий прямой штурманский почерк, чёрная ручка с вытертой позолотой на колпачке, ни одной помарки.

«Позвони. Н. Р.»

И всё. Три слова. Два из них инициалы.

Лист из блокнота в клетку, который кто-то аккуратно оторвал по линии, не оставив ни одной бахромы. Она смотрела на него долго, держа двумя пальцами, как держала когда-то лист нот перед концертом. Все годы, что они были вместе, в этом кармане жили записки другого человека. «Хлеб, молоко, яйца. Прости за вчера». «Ты была права про Брамса, но вслух не скажу». Они были умные, красивые, написанные карандашом, быстро, с длинным хвостом на последней букве, и все они о чём-то просили или в чём-то каялись. В этой записке не было ничего. Она не просила, не извинялась, не обещала. Она просто лежала там, где должна была лежать, и говорила: я здесь.

Варвара сложила лист так же, вчетверо, и положила обратно, но не на дно, а наверх, чтобы можно было достать, не открывая футляра целиком.

В дверях кухни появилась Эмилия Карловна, в чёрном пальто и берете, прямая, как всегда, с мундштуком в пальцах. Фуга шла за ней по пятам. Тётя окинула взглядом стол, чемодан, футляр, пирожки под полотенцем и спросила одно:

– Всё?

– Всё.

– Ничего не забыла?

– Нет.

– Это значит, что забыла. Но не страшно. – Эмилия Карловна подошла и поправила у неё воротник, одним движением, как поправляют перед концертом. – Слушай внимательно, Варя. Самое главное в оркестре происходит в паузах. Остальное просто нотный текст.

– Тётя, откуда ты взяла...

– Из жизни, – сказала Эмилия Карловна и отступила на шаг. – Иди. Он ждёт у калитки.

Улица была тёмная и тихая. Снег лежал глубоко, скрипел под сапогами высоко и звонко, на одной ноте, и звёзд над головой было так много, что Варвара на секунду остановилась, запрокинув голову. Небо стояло чёрное, чистое, огромное, и в нём, над самым овражным краем, висела тонкая, острая, как срезанный ноготь, луна. Дым из труб поднимался прямо, белыми столбами, и ни в одном окне не горел свет. Было двадцать четыре ниже нуля, как сообщил ей Николай Андреевич ещё у калитки, и воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, но дышалось странно легко.

Он нёс чемодан и футляр. Она не успела опомниться, как всё оказалось у него в руках, и он пошёл вперёд, по самой середине дороги, не торопясь, и она шла рядом, чуть сзади, как шла когда-то за Ефимом с тачкой. Остановка стояла там же, где стояла в ноябре: бетонный козырёк с пятнами сырости, жестяное расписание, на котором уцелели только цифры «6.40» и «18.15», и позади, за дорогой, магазин с зарешечёнными окнами и вывеской «Продукты». На пороге магазина сидела кошка, та самая, чёрно-белая, свернувшись в клубок, с замёрзшими, она это увидела издали, усами. Увидев людей, она приоткрыла один глаз и закрыла.

Они поставили вещи у козырька. Было без пяти шесть.

Варвара стояла, засунув руки в рукава, и пыталась придумать, что сказать. Все слова, которые приходили в голову, оказывались либо слишком большими, либо глупыми. «Береги себя» звучало, как реклама. «Не скучай» как приказ. «Я вернусь» как то, что говорят в кино. Николай Андреевич стоял рядом, высокий, в шапке, надвинутой на брови, с лицом, на котором ссадина на скуле почернела, и смотрел не на неё, а на дорогу, откуда, из темноты, должен был прийти автобус.