– Труба, – сказала она наконец.
– Заварили, – сказал он. – Заглушили две секции. Пал Палыч до утра сидит с горелкой, он сказал, что ему надо с ней побыть. Костя ведро за ведром выливал воду. Зинаида Петровна в халате командовала. – Он помолчал. – Герду сберегли.
– Хорошо.
– Хорошо.
Они опять замолчали. Кошка на пороге пошевелилась и вытянула лапу. Где-то очень далеко, за полем, лаяла собака, ей ответила другая, и в этом перелае, коротком и ровном, слышалось что-то домашнее, почти ласковое.
– Ты руки отморозишь, – сказал Николай Андреевич.
Она не поняла, а потом поняла: и слово это, «отморозишь», и ощущение собственных рук, которые давно перестали чувствоваться. Она вынула их из рукавов и увидела, что пальцы белые, как воск. Он смотрел на них секунду. Потом, не говоря ни слова, взял обе её ладони в свои, большие, жёсткие, тёплые, как печные кирпичи, и сунул их в карманы своей куртки.
Карманы были глубокие, подбитые флисом, и руки её погрузились в них целиком, до запястий, а его руки остались поверх, накрывая снаружи, как накрывают крышкой горячую кастрюлю. Она стояла, прижатая локтями к его бокам, и чувствовала сквозь ткань тепло его тела, и как медленно, тонкими иглами, начинает возвращаться кровь в пальцы. Это было больно, и это было хорошо. Она подняла глаза.
Он смотрел на неё сверху вниз, серьёзно, ровно, и в его глазах, серых, при свете одинокого фонаря, отражались две маленькие жёлтые точки. Лицо у него было усталое и очень спокойное.
– Позвони, – сказал он.
– Ты же не любишь телефон, – сказала Варвара.
Он чуть-чуть наклонил голову, как делал, когда обдумывал ответ.
– Для тебя научусь, – сказал он.
Это прозвучало так просто, как будто он сообщал расписание. Она засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить посёлок, выдыхая пар, который облачком повис между ними и тут же расплылся. Он смотрел, как она смеётся, и в углу его рта появилась та самая тень, которую она привыкла считать его улыбкой.
– Я нашла записку, – сказала она.
– Какую?
– В футляре.
– А, – сказал он. – Это на случай, если телефон не поймает.
– Он там не поймает. Ловит только в башне.
– Тогда в башню.
– Ты запомнил.
– Лидия говорила по громкой, пока ты стояла на веранде, – сказал он. – Тётя открыла дверь на сантиметр.
– Она не...
– Она сказала, что это было совершенно случайно.
Они смотрели друг на друга ещё минуту, потом он, не отпуская её рук, сказал, глядя поверх её головы:
– Пока тебя не будет, я проверю все печи. И крышу. И водосток. Даша приедет второго, к ней надо подготовить комнату. Эмилия Карловна говорит, что ей нужен письменный стол. Я его сделаю.
– Ты делаешь стол.
– Я делаю стол.
– Мне вернуться третьего, чтобы увидеть?
– Он будет стоять и ждать.
Она не знала, что на это ответить, и потому не ответила. Просто прижала лоб к его куртке, там, где пахло дымом и мылом, и стояла так, чувствуя, как сквозь ткань бьётся его сердце, ровно, медленно, на шестьдесят ударов в минуту. Он не обнял её. Руки его так и лежали поверх карманов, крышкой, чтобы не уходило тепло, и в этой неподвижной, неловкой, почти смешной позе было больше, чем в любом объятии.
Свет фар показался из-за поворота в шесть сорок две.
Он был жёлтый, дрожащий, размытый стужей, и из темноты вынырнул сначала один огонь, потом второй, потом облупленный бок ПАЗика с тёмными занавесками и надписью «Не прислоняться» на боковой двери. Автобус остановился, фыркнул, дверь открылась с шипением, и в ней, на ступеньке, возник лысый водитель с усами, закрывавшими половину лица, тот самый, что весной помогал ей втаскивать сумку.
– Ага, – сказал водитель.
Николай Андреевич вынул из её рукавов свои руки, и она почувствовала, как сразу стало холодно. Он взял чемодан, поднялся с ним на ступеньку, поставил в проходе, поправил футляр так, чтобы он не ездил, спустился и снова встал рядом.
– Метель на Валдае, – сказал он водителю. – Через два дня. Передайте по рации, если будет что-нибудь.
– Это вам не в рейс, – сказал водитель. – Это пассажир.
– Это моя пассажирка.
– Ага, – повторил водитель, и по его усам прошла быстрая тень улыбки. – Не вынесет, значит, не вынесет.
– Вынесет.
Варвара поднялась. В салоне горела тусклая жёлтая лампа, на клеёнчатых сиденьях сидели двое: женщина с кошёлкой и старик в ушанке, с яблоком, которое он ел прямо с кожурой. Она узнала его. Он узнал тоже и кивнул, не прекращая жевать. Она села у окна, прижала футляр к коленям и повернулась.
Он стоял на остановке, высокий, неподвижный, в шапке, надвинутой на брови, и смотрел на окно. Рядом с ним, неизвестно откуда взявшись, стояла кошка, та самая, чёрно-белая, и тоже смотрела. Автобус дёрнулся, колёса скрипнули по снегу, и он начал медленно уходить назад, и фигура у козырька сделалась меньше, потом совсем маленькой, потом стала одним тёмным пятном, потом исчезла за поворотом.
Старик в ушанке, дожевав яблоко, достал из-за пазухи второе и протянул ей.
– Зимнее, – сказал он. – Мелкое, но сладкое. С верещагинской, говорят. Едете далеко?
– На Валдай.
– В такую-то погоду, – сказал он, и покачал головой. – А там метёт. Я по радио слышал: циклон идёт с северо-запада. Двадцать девятого начнётся.
– Знаю, – сказала Варвара.
– Знаете, а едете.
– Меня позвали.
– Кто?
– Не знаю, – сказала она. – Кто-то, кто хочет, чтобы я послушала.
Старик пожал плечами, не слишком удивлённо, как пожимают люди, привыкшие к чужим причудам, и отвернулся к окну. Она взяла яблоко. Оно было твёрдое, холодное, с красным боком, и она держала его в ладони, пока оно не начало теплеть.
За окном бежала тёмная дорога. Над полем вставала бледная полоса рассвета, розоватая с краю, и в этой полосе чёрными штрихами проступали верхушки лесов. В салоне пахло сырой шерстью и дизелем. Автобус качнуло на повороте, и футляр съехал у неё с колен, и она подхватила его, и пальцы сами нашли молнию бокового кармана. Не открывая, она положила на неё ладонь. Там, под тканью, под канифолью, лежал сложенный вчетверо листок, и от него шло тихое, почти неощутимое тепло.