Она сидела так до самого Серпухова, не говоря ни слова, и думала о том, что ей сорок два года, что она едет сидеть в жюри, что в кармане лежит записка, на которой написаны три слова, и что вот это, пожалуй, и есть то, чего ей не хватало всю жизнь: когда не требуют, не просят и не ждут, а просто говорят «позвони» и держат твои руки в карманах, пока не придёт автобус.
Глава 2
Памятник, о котором говорила Лидия, никак не находился. Вокруг Ленинградского вокзала их стояло, если считать вместе с чугунными фонарями и каменными вазонами, штук шесть, и каждый москвич, которого Варвара останавливала с вопросом, показывал в свою сторону и уверял, что именно этот её и интересует. К половине двенадцатого у неё окоченели пальцы. Она переминалась с ноги на ногу посреди Комсомольской площади с чемоданом на одном плече и футляром на другом, и от каждого порыва ветра, налетавшего откуда-то со стороны трёх вокзалов, ей хотелось раскрыть куртку и забраться внутрь целиком, как собака забирается под диван. Метро, электричка и автобус остались позади, а вместе с ними пять часов дороги и бессонная ночь, в которую она успела подумать о стольких вещах, что теперь не могла вспомнить ни одной.
Белый микроавтобус с табличкой «Белая Берёза» за лобовым стеклом отыскался сам. Он стоял на углу, у сугроба, на аварийке, и вокруг него ходил огромный парень в клетчатой рубашке навыпуск и в безрукавке из овчины, с таким лицом, будто высматривал, что у машины отваливается. Заметив Варвару, он остановился, заглянул в телефон, посмотрел на неё, снова в телефон и сказал:
– Миронова?
– Да.
– Сергей. Я до Валдая, потом назад. Пассажиров шестеро, вы седьмая. Вещи давайте.
Она хотела сказать, что футляр понесёт сама, но он уже подхватил чемодан одной рукой, как берут пакет с хлебом, и поставил в багажник, а когда она протянула ему альт, посмотрел на неё внимательно и сказал: «Это в салон, на колени. В багажнике струны лопаются». Она не успела удивиться. В кармане куртки коротко дрогнул телефон, и на экране высветилось сообщение с вчерашнего незнакомого номера: «Открытие фестиваля переносится на 19.00 в связи с дорогой и задержкой заезда. Ужин в 20.00. Л. О.». Она перечитала и убрала. В памяти всплыл ровный низкий голос, который не повышался ни на ноту, и вдруг показалось странным, что даже в таком коротком сообщении чувствуется, как человек стоит и считает минуты.
В салоне было тепло и пахло мокрой шерстью, чужими духами и сырым хлебом. На заднем сиденье, вытянув ноги в проход, спал мальчик лет шестнадцати со скрипичным футляром на животе и открытым ртом, а рядом, обняв обеими руками виолончель в мягком чехле, сидела девочка помладше и смотрела в окно с видом человека, которого везут на операцию и обещали, что будет не страшно. На среднем ряду двое. У окна, подобрав под себя ногу, расположилась высокая худая девушка лет девятнадцати в вязаной шапке с помпоном и в длинном сером пальто, с толстой тёмной косой, перекинутой через плечо. Она не повернула головы, когда Варвара вошла, и только пальцы правой руки, лежавшей на колене, быстро и беззвучно бежали по воображаемым клавишам, то вверх, то вниз, то на тихом ходу, то переходя на какой-то сложный пассаж. Рядом с ней, на самом краю сиденья, как сидят на собрании люди, привыкшие командовать, выпрямилась женщина лет сорока восьми в светлой шубке и в шарфе, обёрнутом вокруг шеи таким узлом, что его, пожалуй, можно было бы сдавать в музей. Увидев Варвару, она улыбнулась так широко, что сверкнули все зубы.
– Вы наша новая коллега! – сказала она. – Инга Борисовна Вольская, а это Настя, моя дочь, пианистка. Садитесь к нам. Всеволод Николаевич вам место держит.
Всеволод Николаевич держал место на переднем сиденье, рядом с водителем, и, услышав своё имя, повернулся, насколько позволял ремень. Это был высокий, сутулый, очень седой человек лет семидесяти с лишним, в длинном верблюжьем пальто, в сером вязаном шарфе и в фетровой шляпе, которую он снял, как только Варвара вошла, и теперь держал на коленях обеими руками. Лицо у него было длинное, мягкое, с мешками под глазами и с застенчивой, чуть виноватой улыбкой, какая бывает у людей, всю жизнь извинявшихся за то, что занимают место. На коленях под шляпой лежала толстая картонная папка, перевязанная бечёвкой.
– Лавров, – сказал он. – Композитор. Если вам это что-то говорит, не говорите, пожалуйста, мне тогда придётся что-то ответить.
– Миронова, – сказала Варвара. – Альтистка. Мне это, к сожалению, ничего не говорит про вас, но я искренне постараюсь.
Он засмеялся, тихо, в кулак, и Варвара поняла, что поедет с ним хорошо.
Микроавтобус тронулся в двенадцать десять. Серёжа вывел его с площади боком, лавируя между такси, ругнулся в сторону светофора и вырулил на Ярославское шоссе, а потом на трассу. За окном потянулись серые бетонные заборы, склады, длинные цепочки гаражей, занесённых снегом до самых крыш. Мальчик со скрипкой всхрапнул и перевернулся на другой бок. Девочка с виолончелью прижала инструмент крепче.
– Вы первый раз в жюри? – спросила Инга Борисовна, едва они миновали кольцевую.
– Первый.
– Это видно. – Она засмеялась. – Нет, не обижайтесь, я хотела сказать, что у вас свежий взгляд. Мы с Настей на этом фестивале в пятый раз. Всё знаем: и кто как судит, и кого куда сажают, и когда подают горячее. Вы не волнуйтесь, мы вам подскажем.
– Спасибо.
– Только один совет. – Она наклонилась вперёд и понизила голос так, что услышал бы весь автобус. – Бельский. Эдуард Львович. Председатель. Человек, как вы понимаете, особенный. С ним нельзя спорить, но можно договориться. Он очень ценит искренность. Мы с ним много лет, он Настю знает с двенадцати. Писал о ней всегда с большой теплотой.
Рука девушки на колене замерла. Варвара заметила это краем глаза, и тут же снова сбежала по воображаемой клавиатуре, быстрее прежнего, как будто пыталась убежать от чужих слов.
– Мам, – сказала Настя, не поворачивая головы.
– Что?
– Не надо.
– Я просто объясняю.
– Я знаю, что ты объясняешь.
Голос у неё оказался неожиданно низкий, усталый, совсем не девичий. Инга Борисовна открыла рот, закрыла и, помолчав, обернулась к окну, и в профиль её красивое, чуть тяжёлое лицо вдруг стало жёстким. Лавров на переднем сиденье тихонько, с видимым усилием, откашлялся, повернулся и предложил всем конфету. Конфета оказалась барбарисом, завёрнутым в бумажку с картинкой, и Варвара вспомнила, что в детстве такие продавались в железной банке в магазине у школы.
У неё в сумке лежали пирожки. Коробка, обёрнутая полотенцем, была ещё тёплой: Зинаида Петровна успела её перевязать шпагатом, когда они всё-таки сошлись с Николаем Андреевичем у калитки, а потом Варвара тащила её через Серпухов, электричку и метро и боялась, что остынут. Не остыли. Она достала коробку, развернула полотенце, и по салону пошёл такой запах, что мальчик со скрипкой, не просыпаясь, сглотнул, а девочка с виолончелью первый раз за дорогу повернула голову.