– Налим, – сказала Варвара. – И с капустой. Угощайтесь. Это не мои, это Зинаиды Петровны, она печёт на роту.
Лавров взял с налимом, откусил, замер и закрыл глаза. «Господи, – сказал он тихо. – Это же память детства. Мать в Ярославле такие пекла». Девочка с виолончелью взяла два, один положила на колено, как кладут рядом с собой самое важное, и сказала «спасибо» еле слышно. Инга Борисовна покачала головой: «Я не ем мучное, углеводы». Настя, которой коробку передали последней, взглянула на пирожки, потом на мать, потом на Варвару, и взяла один, двумя руками, как берут птенца. Откусила. Лицо у неё на секунду стало совсем другим, детским, мягким, и она впервые за всю дорогу улыбнулась.
– Вкусно, – сказала она.
– Рада, – сказала Варвара.
– Я так и не поела с утра. – Она вдруг покраснела. – Мам, я говорила, что хочу есть.
– Ты говорила, что не голодна, – сказала Инга Борисовна ровным голосом.
– Я врала.
Лавров снова закашлялся. Серёжа за рулём, не поворачивая головы, прибавил громкость радио, и по салону поплыл какой-то весёлый эстрадный голос, поющий про зиму и про любовь.
Шоссе шло ровно, и снег лежал вдоль обочин такими высокими отвалами, что за ними не видно было ни полей, ни домов, одни серые ломти, сверкавшие на редком солнце, а когда они проезжали деревни, видно было, как из труб поднимаются прямые белые столбы и как дети катаются с горок на пластиковых санках. Под Тверью небо начало темнеть. Не к вечеру, а как-то изнутри, будто кто-то незаметно разбавлял светлое чем-то серым. Серёжа сказал, что видел в интернете: циклон идёт с северо-запада, к тридцатому накроет всю область, а в Валдайском районе обещают сорок сантиметров за двое суток. «Мы проскочим, – добавил он. – Мы его обгоним». Инга Борисовна с сомнением спросила, а если не обгоним. «Тогда будем сидеть в усадьбе, – сказал Серёжа. – Там неплохо. Я возил туда уже четыре раза. Печка, пироги и этот ваш Бельский. Хотя про Бельского я не должен».
Варвара прислонилась лбом к стеклу. Окно было холодное, в мелких каплях, и сквозь них дорога казалась акварелью, в которой кто-то размыл границы. Она вынула из кармана телефон, посмотрела на экран: две палки связи, потом одна, потом ни одной. После Вышнего Волочка трубка окончательно умолкла и превратилась в чёрную пластинку без смысла. Она положила её обратно, достала термос, налила крышку. Чай был сладкий, густой, с мятой и липой, ещё горячий, и от первого глотка внутри разошлось то особое тепло, которое бывает только от вещи, налитой чужой рукой на рассвете.
Лавров обернулся.
– Ольга Марковна пила такой же, – сказал он. – С мятой. В училище, помните, она всегда ходила с алюминиевой кружкой.
– Помню. Вы её знали?
– Мы вместе работали на Всесоюзном радио, в восемьдесят третьем. Я писал музыку к радиоспектаклям, она играла в оркестре. – Он смущённо улыбнулся. – Она однажды при мне назвала дирижёра «любитель в белом галстуке». Тот потом три года не здоровался. А она всегда говорила: «Если человек не умеет слушать, пусть хотя бы молчит».
– Она мне говорила что-то похожее.
– Вот видите.
Он не стал продолжать. Но Варвара вдруг почувствовала, что рядом с этим человеком в измятом пальто ей не нужно ничего объяснять, и что тишина, которая между ними повисла, была из тех редких, что не требуют заполнения. Она подумала о том, что в эту поездку надо взять с собой побольше таких: людей, с которыми можно молчать.
Часам к пяти за окном стало темно по-настоящему. Зимний вечер на севере приходит не постепенно, а сразу, как закрывается дверь, и фары микроавтобуса вырезали из темноты два жёлтых клина, в которых плясали колючие снежинки. Ветер усилился. Автобус вздрагивал на выбоинах, и скрипач на заднем сиденье, проснувшись, сел и уставился перед собой с выражением удивлённого человека, который не помнит, как сюда попал. Девочка с виолончелью сказала ему шёпотом: «Мы на Валдае». «Уже?» – сказал он. «Почти».
Валдай показался огнями, редкими, жёлтыми, как далёкие свечи, и Варвара вдруг ощутила, что сердце у неё забилось быстрее. Город проплыл мимо тёмными крышами и рядами одинаковых магазинчиков, в окнах которых висели на красных лентах валдайские колокольчики: рядами, по размеру, от крошечных, с ноготь, до огромных, с кулак. Ветер раскачивал их, и сквозь стекло автобуса не слышно было ничего, но ей показалось, что она слышит. Тонкий, чуть дребезжащий звон, не весёлый и не грустный, а какой-то далёкий, как зов.
Усадьба стояла в двух километрах за городом, на возвышенности над озером. Они свернули с трассы на узкую дорогу, расчищенную только на одну колею, потом проехали мимо старых, высоких, покрытых снегом сосен, и вдруг, на повороте, в свете фар встало что-то белое и огромное. Серёжа притормозил. Это была берёза. Старая, толстая, в три обхвата, с белым стволом, почти светящимся в темноте, и ветви её, раскидистые, тяжёлые от снега, нависали над воротами, как руки над дверью. Ствол был такой огромный, что рядом с ним высокие кованые створки казались игрушечными. На одной из створок горел фонарь, и в его круге медленно кружились хлопья.
– Она, – сказал Серёжа. – «Белая Берёза». Ей лет сто пятьдесят, говорят. Громов её каждую осень подпирает.
– Подпирает? – спросил Лавров.
– Ствол кирпичом. Чтобы не завалилась.
Они въехали. Аллея, обсаженная липами и освещённая редкими фонарями, вела вверх, к дому, который показался сначала одними огнями, а потом, когда колея вынесла их на площадку, весь целиком, как выходит из тумана большой корабль. Усадьба была деревянная, двухэтажная, с мезонином и тонкой башенкой над крышей, обшитая тёсом и покрашенная в светло-серый, почти белый цвет, так что в темноте она сливалась со снегом и казалась рисунком на листе. Фасад украшал высокий портик с шестью тонкими деревянными колоннами, широкое крыльцо с резным навесом и два ряда больших окон, в которых горел жёлтый свет. Из труб поднимались прямые белые столбы дыма, и над всем этим, над крышей, над башенкой, над тёмным озером, лежащим где-то внизу, стояло низкое небо, готовое вот-вот опуститься.
На крыльце стояли двое.
Первый был коренастый, румяный, с рыжеватой бородой, в тулупе поверх свитера и в серых валенках, с фонарём в одной руке и с варежкой на верёвочке, болтавшейся у запястья. Он спустился по ступенькам широкой развалистой походкой, махнул рукой водителю и, едва автобус остановился, открыл боковую дверь сам. Изнутри ударило теплом и запахом дыма, а следом голосом, густым и радостным, как у деда в красной шапке, у которого вышло долгое ожидание.
– Приехали! Милые мои, дорогие, с дороги! Роман Игоревич, хозяин. Сейчас всех по комнатам, всех накормим. Всеволод Николаевич, вы всё такой же. Инга Борисовна, Настенька, с приездом. А это, должно быть, наша спасительница Варвара Сергеевна. Позвольте помочь.
Он протянул ей руку в варежке, и она, сойдя на снег, почувствовала, что рука эта сильная, тёплая и чуть дрожит. Роман Игоревич Громов был из тех людей, у которых радушие стало второй натурой, причём такой, на которую давно не хватает сил. Под глазами у него лежали тёмные круги, а когда он улыбался, по краям улыбки проступало что-то усталое, как у человека, который сорок раз на дню говорит «всё хорошо».