— Можно и с музыкой. Но ритм нужно чувствовать… — Она кладёт ладонь мне на грудь, прямо поверх сердца. — …здесь.

Проклятый мир перестаёт вращаться. Дыхание становится поверхностным, пульс грохочет в ушах. Она не отводит от меня взгляда, и в самой его глубине читается дерзкий вызов, прежде чем её ладонь наконец опускается обратно мне на плечо.

Я замечаю лёгкую дрожь её пальцев, и сердце захлёстывает волна адреналина.

— Я готов, — шепчу я хриплым голосом.

Она кивает, не встречаясь со мной взглядом. И на этот раз я действительно стараюсь ради неё. Следую за её движениями и изо всех сил пытаюсь не думать о её ладони в моей руке, о едва уловимых движениях её тела, пока она ведёт меня в танце.

Она начинает тихо напевать незнакомую мне мелодию. Возможно, песню из Тренмера — старую, минорную, завораживающе печальную. И грудь сжимается от одного лишь её звучания, от того, что рядом со мной она чувствует себя настолько спокойно, что позволяет себе ослабить защиту и дать мне услышать этот голос.

Постепенно, неловко, мы начинаем танцевать.

Сначала осторожно, будто пробуя друг друга. Ищем собственный ритм, плавно покачиваясь и примеряясь к шагам. Но где-то посередине, между моей второй ошибкой и третьим поворотом, что-то меняется. Движения становятся естественными.

Моё тело подстраивается под её ритм. Мы движемся вместе: её тёплая ладонь лежит в моей, её тело прижимается ко мне — ближе, чем позволяют приличия, — а её дыхание мягко касается моей шеи.

Она перестаёт напевать. Наши движения замедляются. А потом мы останавливаемся. Стоим посреди зимнего сада, залитого угасающим светом позднего дня. Она всё ещё в моих объятиях, её ладонь по-прежнему лежит у меня на плече, а лицо обращено ко мне.

Её губы слегка приоткрыты. В её тёмных больших глазах я вижу собственное отражение: дурака, потерявшего из-за неё голову. Вора, которому хочется украсть её себе. Человека, у которого её имя теперь навсегда выжжено под рёбрами.

Воздух между нами становится почти осязаемым. Я чувствую его вкус. Сладкий. Опасный. Совсем как её сад.

Совсем как она.

Я думаю о том, что должен отступить. Должен убрать руку с её талии, поклониться, отпустить какую-нибудь шутку, перевести всё в смех. Сделать хоть что-нибудь, чтобы разрушить этот миг, пока не совершил поступок, который невозможно будет вернуть назад… хотя вряд ли я когда-нибудь пожалел бы о нём. Например, если бы впился в её сладкие губы требовательным поцелуем, пытаясь утолить этот сводящий с ума голод.

Её пальцы крепче сжимают моё плечо.

Я притягиваю её ближе.

Мы так и стоим, замерев, дыша одним воздухом, пока секунды растягиваются в вечность. Она едва заметно подаётся навстречу, отвечая движением своего тела на моё, её бёдра прижимаются ко мне, и мучительная боль простреливает низ живота. Я до боли стискиваю челюсти, чтобы не застонать.

Я пришёл сюда убить короля. А вместо этого танцую с его невестой. И сейчас единственное, что мне отчаянно хочется уничтожить, — это расстояние между нами. Притянуть её ещё ближе.

Мои пальцы сильнее впиваются в её талию, я склоняю голову…

Голоса в коридоре разбивают этот момент. Звук приближающихся шагов заставляет нас отпрянуть друг от друга.

Она отступает, разглаживает юбки, возвращая лицу привычное спокойствие с такой быстротой, что это могло бы восхитить меня, если бы не заставляло всё моё тело болезненно пульсировать от желания сорвать с неё эту маску самообладания.

К тому времени, как Изольда снова входит в комнату, Сера уже сидит на своём месте у окна с книгой в руках, а я стою на почтительном расстоянии и с глубокомысленным видом рассматриваю лозу на стене сада, словно ботаника является делом всей моей жизни.

Изольда переводит взгляд на свою госпожу, затем с любопытством смотрит на меня.

— Всё готово к вашей примерке, Ваше Высочество, — говорит она Сере.

Я поднимаю колпак, кланяюсь принцессе, лишь на миг встречаясь с ней глазами, после чего покидаю комнату. В коридоре прислоняюсь к каменной стене и прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять безумный стук сердца.

Бубенцы на моём колпаке снова бренчат свою жалкую песню, приводящую меня в ярость, потому что сейчас мне больше всего на свете хочется снова услышать тихую мелодию, которую напевала она.

Глава 7

Серавин

Волчий аконит цветёт ради смерти.

Мать научила меня этому, когда мне было семь. В лунном саду Тренмера её пальцы направляли мои, проводя ими по тёмно-фиолетовым лепесткам.

«Каждое растение говорит», — сказала она. «Каждый корень, каждый лепесток, каждый шип несёт своё послание. Паслён шепчет о сне. Белладонна поёт красоту в крови, пока сердце не забывает биться. Волчий аконит терпелив. Он убивает медленно, постепенно уничтожая человека».

Поэтому волчий аконит — королева.

Яд, скрытый в этих изящных фиолетовых соцветиях, самый терпеливый убийца, который когда-либо породила земля. Он сжимает сердце, нарушая его ритм, пока желудочки не начинают сбиваться и наконец не останавливаются. Нескольких капель настойки достаточно, чтобы убить человека за считаные часы. Одного неосторожного прикосновения к корню может хватить, чтобы яд проник через кожу.

Мать называла его величайшей драгоценностью наследия Тренмера.

И женщины моего рода пьют его уже многие поколения.

Митридатизм — это практика постепенного вырабатывания устойчивости к ядам с помощью крошечных, всё увеличивающихся доз, принимаемых на протяжении многих лет, пока тело не научится носить в себе то, что при иных обстоятельствах убило бы его.

Моя бабушка каждое утро пила чай из волчьего аконита так же привычно, как другие женщины пьют ромашку. А мать добавляла капли настойки мне в молоко ещё тогда, когда я была достаточно маленькой, чтобы сидеть у неё на коленях, постепенно вплетая иммунитет в мою кровь задолго до того, как я стала понимать зачем.

Я — принцесса ядов, воспитанная их королевами, и в моей крови достаточно смертоносной силы, чтобы убить жалкого короля.

Стоя в серебристом лунном свете, я присаживаюсь возле невысокой грядки и срезаю один стебель, забирая с собой единственный лиловый цветок с капюшоновидным венчиком. Даже здесь, в чужой стране, я должна продолжать этот ночной ритуал, чтобы поддерживать выработанную устойчивость к ядам.

Я уже успеваю спрятать цветок в карман плаща и собираюсь покинуть сад, когда какой-то звук заставляет меня обернуться.

Сердце подскакивает к самому горлу.

Передо мной стоит Рен.

На нём простая чёрная туника, волосы растрёпаны без шутовского колпака, который обычно их усмиряет, а шрам, пересекающий глаз, серебрится в лунном свете так, что он сам кажется живым предостережением.

Он слегка склоняет голову, внимательно рассматривая меня.

— Для принцесс уже довольно поздно разгуливать по саду, — произносит он негромко.

Осознав, что передо мной он, а не один из стражников, я невольно расслабляюсь.

— То же самое я могла бы сказать и о шуте.

В уголке его губ появляется лёгкая улыбка.

— Справедливо, — отвечает он, направляясь ко мне. — Но, если здесь с вами что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым. Так что позвольте мне вас прово…

Он не успевает договорить, как я хватаю его за руку и резко тяну вниз, заставляя присесть рядом. Наши лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Прижав палец к губам, я прошу его молчать.

— Норена, помоги с этим ведром, — окликает одна из служанок.

Я выглядываю сквозь ряд растений и вижу, как она выплёскивает на землю ведро мыльной воды. Сад совсем небольшой — внутренний дворик, окружённый с трёх сторон светлыми каменными стенами.

— А, ладно, не надо. Я уже сама справилась.

Подхватив ведро, она скрывается за боковой дверью, вновь оставляя нас одних в притихшем саду.

И вдруг я слишком отчётливо начинаю слышать собственное сбившееся дыхание… и чувствовать тяжёлый взгляд Рена, прикованный к моим губам.