Я достаю одну из белых сорочек.

Она настолько тонкая, что сквозь ткань виден силуэт моей ладони. Настолько прозрачная, что под лунным светом, на влажной коже, прилипнет к телу, став почти невидимой.

Я снимаю ночную рубашку и надеваю её.

Прохладный шёлк мягко скользит по коже.

Сверху набрасываю тёмный плащ с капюшоном, плотнее запахиваюсь в него и надеваю мягкие домашние туфли.

В кармане всё ещё лежит цветок аконита, который я сорвала раньше. Его края уже подсохли, но он по-прежнему пахнет своей смертоносной сущностью.

Я касаюсь его.

Мой якорь.

Моё напоминание.

Я — Серавин Морвейн из Тренмера. Дочь яда. В моей крови течёт аконит.

Я бесшумно выскальзываю из своих покоев.

Коридоры тёмные и безмолвные, почти полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие окна. Мои шаги в мягких туфлях не издают ни звука на каменном полу. Дыхание ровное. Плащ тянется следом, словно тень, которую я веду за собой в ночь.

За гобеленом в северном крыле скрыта потайная лестница. Она ведёт к двери, выходящей в сад. Я обнаружила её ещё в первую неделю своего пребывания здесь, запомнив, как путь к бегству. Если он когда-нибудь понадобится.

Впереди уже виднеются ворота фруктового сада.

За ними тропинка, петляющая между яблонями к восточной стене.

А дальше — река.

Я вспоминаю прикосновение Рена. Его сорвавшийся, надломленный выдох, когда я уходила. И отчаянно хочу, чтобы именно его прикосновения вытеснили с моей кожи грубые прикосновения короля.

Я думаю — с безрассудным, почти диким желанием, — что не позволю себе сейчас ни о чём задумываться.

Ни о жестокости этого короля. Ни о неопределённости моего будущего. Ни об опасной игре, которую мы с Реном начали.

Не сейчас.

Не тогда, когда я вновь вспоминаю, как сладко сжался низ моего живота в ту секунду, когда Рен облизнул свой большой палец сразу после того, как я попробовала его на вкус.

Мой собственный яд.

Как бы ни была я дочерью Морришан, богини шипов и терпеливой тьмы, я также дочь Нитеры. Желать — значит жить. Хотеть — значит всё ещё иметь что-то в этом мире. И после месяца, за который меня почти опустошили, сам факт, что я всё ещё могу желать, тосковать и испытывать жажду, означает, что я ещё не превратилась в мёртвый сад.

Иногда девушке просто хочется немного яда.

И сегодня ночью… Морришан, прости меня.

Я намерена напиться.

Глава 9

Реник

Я с раздражённым выдохом переворачиваюсь на этой слишком мягкой кровати.

Мята и сахар закончились, так и не помогли мне уснуть. Я не могу перестать думать о Сере в саду. О том, как серебристый лунный свет подчёркивал её прекрасные черты. О том, как она смотрела на меня — дерзко, с опасным блеском в глазах.

Я смотрю в потолок, не в силах выбросить из головы сахар, тающий у неё на языке. То, как её губы приоткрылись для моих пальцев. Как кончик её языка коснулся моего большого пальца, а затем губы сомкнулись вокруг него. И её вкус. Боги… тот короткий, беспощадный миг, когда я ощутил её на своём пальце.

Проклятье… То тепло, с которым она сомкнула губы вокруг моего пальца, словно испытывая меня, оставило меня в таком безумном состоянии, что я до сих пор не могу прийти в себя.

Чёрт.

Я провожу ладонью по лицу. Член стоит, болезненно ноет, отчаянно требуя разрядки.

Боги… О сне можно забыть.

Я поднимаюсь с кровати, натягиваю чёрную тунику и штаны, затем тихо выскальзываю в коридор. Дворец дышит вокруг меня потрескиванием остывающего камня. Где-то вдали мерцает факел в настенном держателе, из глубины коридора доносится храп одного из стражников.

По северному крылу я иду почти не задумываясь — ноги сами помнят дорогу. Из-за восстания многих стражников отправили к границам, поэтому дверь в сад нахожу без всякого труда. Я убеждаю себя, что просто иду за новой мятой для вечернего чая. Что немного прогуляюсь, проветрю голову и вернусь обратно, чтобы снова попытаться уснуть.

Я много чего себе говорю.

И всё это ложь.

Я иду искать её.

Ночной воздух встречает прохладой, когда я выхожу в сад. Луна висит низко над землёй, ещё не совсем полная. Но света достаточно, чтобы превратить окружающий мир в рисунок, выполненный углём. Маленький сад утопает в серебре и чёрных тенях, а фиолетовые цветы снова напоминают мне о ней.

Но её здесь нет.

Я долго стою у края её ряда ядовитых растений, прислушиваясь к тихому шелесту ветра, к собственному пульсу и к той части себя, что нашёптывает ужасные, проклятые мысли.

Река находится сразу за восточной стеной, за фруктовым садом. Я поднимаю взгляд на луну, оценивая её положение.

Она не приглашала меня туда прямо. Но всё же рассказала мне об этом месте. И я не верю, что Серавин Морвейн — женщина, которая легко делится своими тайнами.

Я подхожу к калитке сада и толкаю её.

Ночью фруктовый сад словно превращается в зачарованное царство. Яблони склоняются друг к другу, переплетая ветви высоко над головой. Лунный свет пробивается сквозь листву, рассыпаясь серебристыми пятнами по тропинке. С каждым упрямым шагом меня окутывает запах спелых фруктов, земли и сухой травы. Мои сапоги почти бесшумно ступают по мягкой почве. Привычка, выработанная за годы. Скрытность, въевшаяся мне в кости.

Где-то в ночи кричит птица, пока я иду между деревьями, словно человек, которого тянут вперёд против его воли. Хотя выбора у меня уже нет. Ноги сами несут меня, мне же остаётся лишь следовать за ними.

Услышав шум воды, я замедляю шаг. Инстинкт берёт верх. Привычка вора. Я выхожу к краю сада, где яблони редеют, уступая место высоким камышам, и останавливаюсь в тени группы деревьев.

И при виде неё сердце едва не выпрыгивает у меня из груди.

Река широким изгибом пересекает поляну, неглубоко струясь по руслу, усыпанному светлыми камнями. Быстрая вода ловит лунный свет именно так, как она описывала. Будто расплавленное серебро.

И, ангелы небесные… она там.

Сера стоит по пояс в тёмной воде, полуобернувшись ко мне спиной. Волосы распущены и мокрыми прядями лежат на её тонких бледных плечах. Белая ночная сорочка облепила её тело, став почти прозрачной. Ткань повторяет каждый изгиб её фигуры, а луна сегодня невероятно щедра, освещая именно то, что решила открыть взгляду.

Из глубины моего горла вырывается мучительный стон.

Мне следует уйти. Порядочный человек ушёл бы. Но, чёрт возьми, это сокрушительное зрелище пригвоздило меня к месту, словно дерево корнями, на которое я сейчас опираюсь, чтобы не потерять равновесие. За всю свою жалкую жизнь я никогда не принимал решения столь твёрдо, как сейчас, решив остаться.

Дыхание застревает у меня в груди. Ладонь ложится на ствол дерева, пальцы впиваются в шершавую кору, словно мне необходима эта боль, чтобы хоть немного прийти в себя.

Высокий камыш надёжно скрывает меня. Поэтому я, словно последний грешник, наблюдаю за ней, пока её пальцы медленно скользят по поверхности воды. Она запрокидывает голову, позволяя лунному свету струиться по её шее, вниз по соблазнительной линии — от подбородка к ключицам, дальше к едва заметной тени её затвердевших сосков под мокрым шёлком.

Я и без того, чёрт возьми, до боли возбуждён одним лишь видом её тела, омываемого рекой под луной, словно тела самой богини.

А затем сердце едва не выпрыгивает из груди, когда её рука начинает медленно скользить ниже. По шее. По ключице. По губительному изгибу её груди, медленно, осторожно, словно исследуя собственное тело. Ладонь накрывает грудь поверх тонкой сорочки, и она ещё сильнее запрокидывает голову.

И я смотрю.

Боги, помогите мне… я смотрю, как её губы слегка приоткрываются, и с них срывается тихий, едва слышный звук, который почти полностью поглощает шум реки.

Но я всё же слышу его.

Ровно настолько, чтобы он стал моей пыткой.

И клянусь, я буду слышать этот звук до конца своей жалкой жизни.