Я с трудом сглатываю, ощущая, как его руки всё сильнее давят на меня.

— Но моему великодушию может очень быстро прийти конец, — произносит он, на миг замирая. — Хотя… прояви ты немного нежности, это вполне могло бы меня успокоить.

Его большой палец опускается ниже, и я невольно вздрагиваю, чувствуя его прикосновение так близко к ложбинке между грудей.

— Разве для этого у вас нет шлюх, Ваше Величество? Чтобы удовлетворять ваши желания?

Раздражение, прозвучавшее в моём голосе, ничуть его не отталкивает. Наоборот, я почти уверена, что лишь сильнее раззадоривает его, будто бросая вызов лишить меня не только дерзости, но и платья.

Алдрик насмешливо усмехается.

— Очень скоро ты поймёшь, любовь моя, что мой аппетит не так-то просто утолить.

«Морришан, удержи мой язык. Дай мне выдержки оставить руки сложенными на коленях и не схватить серебряное ручное зеркало с туалетного столика, чтобы вонзить его ему в глаз…», — проносится в моей голове, пока каждая капля яда в моей крови вопит о том, чтобы покончить с ним.

Костяшки моих пальцев белеют, так сильно я сжимаю юбку. Я считаю вдохи. Считаю удары сердца, которое уже колотится в бешеном, паническом ритме. В таком, какого я не позволяла себе чувствовать с того дня, как покинула Тренмер.

Я думаю о каждой капле яда, которую годами вплетала в собственную кровь. О своей устойчивости. О своём способе выжить. О своей защите.

Этот жестокий король очень скоро узнает, что меня не так-то легко сломить.

Алдрик наклоняется ещё ниже. Его губы оказываются возле моего уха, а холодные голубые глаза, окружённые серым ободком, встречаются с моими в зеркале.

— Раздвинь ноги, Серавин, — приказывает он.

— Милорд…

Его ладонь тяжело ложится мне на бедро, заставляя мои ноги раздвинуться. Я невольно сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло, и медленно развожу бёдра ещё шире. Он неторопливо приподнимает подол моего платья, собирая ткань пальцами, пока наконец не касается моей кожи.

Он склоняет голову, и в мои волосы вырывается его хриплый стон.

— Я знал, что твоя кожа окажется такой нежной, — тихо произносит он.

Но не останавливается. Всё моё тело каменеет, пока его настойчивые пальцы медленно скользят по внутренней стороне моего бедра. С губ срывается невольный вздох, когда они достигают его изгиба и, поверх ткани, вторгаются туда, медленно описывая круги.

— Чёрт…

Это ругательство вырывается из него рвано, почти болезненно.

— Можешь сколько угодно строить из себя недотрогу… но судя по тому, какая ты влажная… — Он не заканчивает фразу, лишь мрачно усмехается. — Я всегда знал, что женщины Тренмера — маленькие искусительницы. Ты любишь мучить… но ты этого хочешь, любовь моя. Грязно. Грубо.

Горячее лезвие страха пронзает меня, когда он сильнее надавливает у самого входа, и из моего горла вырывается дрожащий вздох.

Это его забавляет. Во взгляде появляется тёмный блеск, прежде чем он медленно убирает руку, но оставляет её лежать на моём бедре ещё на мгновение, словно наслаждаясь следом, который оставил на моей коже.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Не отвести глаз. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Алдрик выпрямляется за моей спиной, слегка склоняя голову набок. На его губах появляется дьявольская улыбка.

— Ради тебя, любовь моя, я могу ещё немного потерпеть, — говорит он. Голос звучит хрипло, а его самообладание явно трещит по швам, несмотря на все его слова о терпении. — У меня такое чувство, что эта мучительная отсрочка себя оправдает.

Он подмигивает мне, разворачивается и уходит, оставляя меня с дрожащим телом и спутанными мыслями перед туалетным столиком.

Дверь с глухим стуком закрывается, и только тогда я вздрагиваю. Я слышу, как его шаги удаляются по коридору, постепенно растворяясь в привычном гуле дворца, и продолжаю неподвижно сидеть перед зеркалом, пока не убеждаюсь, что он действительно ушёл.

«Я справлюсь», — говорю я себе, поднимаясь и подходя к умывальнику, ненавидя предательство собственного тела, ощущая влажное тепло между бёдрами.

Буду принимать его жестокость такими же дозами, как принимаю яд, приучая своё тело выдерживать то, что в ином случае убило бы меня.

Я наливаю холодную воду руками, которые уже начинают дрожать, и яростно тру шею там, где он меня касался. Плечо. Ключицы. Бёдра. Срываю нижнее бельё и швыряю тонкую ткань в корзину, чувствуя, как в горле болезненно сжимается ком. Потом тру кожу снова и снова, пока она не становится розовой и не начинает жечь. Пока не перестаю чувствовать прикосновения его пальцев. Но даже этого оказывается недостаточно.

Его прикосновение будто въелось в мои кости. Пустило корни в костном мозге. Туда, куда не способна добраться никакая вода.

Именно там меня и находит Изольда. Не говоря ни слова, она смачивает чистую ткань и начинает помогать мне. Её челюсти так сильно сжаты от ярости, что проступают желваки.

— О, Сера… он…

— Нет.

Одно-единственное слово. Больше я не могу произнести ничего. Но это «нет» звучит твёрдо, яростно. Словно попытка сохранить хотя бы крупицу власти над собственным телом.

И когда я наконец перестаю до крови оттирать собственную кожу, позволяю Изольде уложить меня в постель, стараясь успокоить себя мыслями о королях, которые умирают, захлёбываясь ядом.

Но сон всё равно не приходит. Мысли вновь и вновь возвращаются к реке. К её холодной, чистой воде. Мне отчаянно хочется погрузиться в её течение и смыть с себя всё это.

И тогда перед глазами всплывает Рен. Тот миг слабости в саду, залитом лунным светом, когда я рассказала ему о своём тайном месте. Я перевожу взгляд к арочному окну. Сегодня луна ещё не совсем полная… Но почти. И я невольно думаю, найду ли его там. Осмелится ли он прийти.

Мне не следовало рассказывать ему об этом месте, но какая-то предательская, хищная часть меня хотела, чтобы он последовал за мной. Чтобы ослушался ради меня.

И, может быть… мне самой тоже хочется немного неповиновения. Хочется сделать что-нибудь безрассудное. Только ради себя.

Во дворце тихо. Свечи почти догорели. Изольда давно ушла к себе, в комнату дальше по коридору. Я бесшумно выбираюсь из постели и пересекаю спальню, подходя к гардеробу.

Я думаю о том, как Рен произносит моё имя. О том, как оно слетает с его губ, будто он боится разбить его. О том, как он говорит «Ваше Высочество» — с едва уловимой хрипотцой в голосе, «Принцесса» — с лёгкой улыбкой в уголке губ, а «Сера» — с таким благоговением, что по моей коже пробегает дрожь. И каждое из этих обращений звучит с одной и той же преданностью, с тем же самым голодом, который я каждый раз вижу в его пронзительных глазах.

Во имя тьмы Нитеры, я бесстыдно думаю о том, как его пальцы положили сахар мне на язык. О том, с каким трудом он сдерживал дрожь, пока держал их там. О том, как замер у самого уголка моих губ, словно каждая мышца в его теле вела войну сама с собой, лишь бы удержать себя.

Я думаю о его большом пальце, коснувшемся моей нижней губы, и о сахаре, медленно растворившемся у меня на языке.

Я думаю о его вкусе. Всего лишь кратком вкусе. О соли его кожи, о сладости сахара, оставшейся после неё, и о том, как откликнулось моё тело, раскрывшись каким-то горячим, незнакомым чувством, которого я прежде никогда не испытывала.

И сейчас я могу думать лишь о том, что хочу почувствовать это снова.

Король касается меня так, будто я принадлежу ему.

Рен касается меня так, будто он принадлежит мне.

Эта мысль с такой силой ударяет мне в грудь, что у меня перехватывает дыхание. Я распахиваю дверцы гардероба, слыша, как громко стучит в ушах собственный пульс.

Ночные сорочки, которые я привезла с собой, по-прежнему аккуратно сложены в глубине шкафа, нетронутые с самого моего приезда. Шёлк Тренмера светлый, почти невесомый. Совсем не похожий на тяжёлую парчу, в которую королевские портнихи с первого дня пытаются меня облачить.