Она долго изучает моё лицо. Затем один раз кивает.

— Я верю тебе, — шепчет она.

Тишина растягивается между нами, густая от всего, что осталось невысказанным. Мой большой палец очерчивает край одного из синяков на её ключице, едва касаясь, невесомо, словно я могу стереть его. Словно нежность способна исправить его жестокое прикосновение.

Лёд в моей груди трескается, а под ним обнаруживается что-то расплавленное. Я думаю о короле с его безразличными светлыми глазами и пальцами в перстнях. О том, как он распускал руки, оставлял эти следы, брал удовольствие от её тела, пока она терпела это, потому что у неё не было выбора.

И тут я задумываюсь о том, о чём у меня нет никакого права спрашивать.

Но я дурак. А у дураков ужасные манеры.

— Он оставил тебя неудовлетворённой? — Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить.

Сера замирает. Её рот открывается и закрывается. Она опускает взгляд, её ресницы кажутся тёмными на фоне щек, а густой румянец поднимается по шее. Смесь стыда и ярости проносится по её чертам. Она плотно сжимает губы и отворачивается, в сторону книг. Смотрит куда угодно, только не на меня.

И в этой тишине я выстраиваю свой собственный ответ. Я нашептываю себе самую щадящую, самую сносную версию. Он использовал её и оставил холодной, оставил опустошённой, взял всё и не дал ничего. Что бы ни произошло после пира, это не принесло ей удовольствия. Только унижение. Я позволяю себе поверить в это, потому что мысль о том, что это чудовище исторгло из неё хоть каплю наслаждения, — слишком невыносима, и я не настолько силён, чтобы её принять.

— Сера. — Я беру её за подбородок большим и указательным пальцами, поворачивая её лицо к себе. — Скажи мне.

Её тёмные глаза блестят от подступивших слёз, взгляд настороженный.

Я тяжело выдыхаю через нос.

— Он не будет последним, кто касался тебя перед этим алтарём, — говорю я тихо и свирепо. — Я отказываюсь уступать ему. Только не в том случае, если могу на это повлиять.

У неё перехватывает дыхание.

— Рен…

— Позволь мне послужить тебе. — Я уже опускаюсь на пол, моя забинтованная рука скользит с её лица вниз по шее, вдоль мягких линий её тела, пока я опускаюсь перед ней на колени. — Позволь мне дать тебе то, что не принадлежит ему. Позволь мне заменить его прикосновения. Пожалуйста.

Её грудь вздымается от моей мольбы, и, если бы она потребовала, я бы ползал перед ней на коленях. Ради одного лишь глотка, если это всё, чем она готова со мной поделиться.

Она смотрит на меня сверху вниз, стоящего перед ней на коленях в моём шутовском костюме, и её руки ложатся мне на волосы.

— Ты должен быть дураком, — шепчет она, слегка дрожа. — Но почему же ты единственный достойный мужчина?

— Потому что для тебя, — отвечаю я, — я им буду. Достойным в поклонении тебе, моя принцесса.

Нежно я собираю лавандовый шёлк её юбки в свои руки, и когда я поднимаю на неё взгляд, она кивает в знак дозволения. В череде нетерпеливых, отчаянных движений я прижимаю её спиной к дубовой двери, а её юбки оказываются задраны до самых бёдер. Я забрасываю её ногу себе на плечо, раскрывая её для себя, и её пальцы крепче впиваются в пряди моих волос.

Дрожь проносится по её телу, когда я бережно впиваюсь горячими поцелуями во внутреннюю сторону бедра, намеренно отодвигая в сторону ткань её белья. Моё собственное тело содрогается от того, как её пальцы сжимаются в моих волосах, а с её губ слетает тихий звук.

С голодом, горящим в моих венах, я припадаю губами к её киске, выдыхая стон прямо в неё при первом же божественном вкусе этой женщины. Боги, помогите мне. С этого мгновения она будет владеть мной целиком и полностью. И я покорно приступаю к священному делу. Заставляю её забыть каждое жестокое прикосновение этого ублюдка.

Когда ногти впиваются в мою кожу, я провожу языком жёсткую линию вверх по её центру. Когда с её губ срывается дрожащий выдох, я жадно втягиваю её в горячий рот, играю языком, описываю тугие круги, пока её бёдра не начинают отчаянно двигаться в такт моим движениям.

— Я хочу услышать своё имя, принцесса, — рычу я в её влажную, горячую киску, и её спина выгибается от этой грубой вибрации.

Я не спешу. Каждое прикосновение языка, каждый вкус благоговейный и губительный одновременно. Я поклоняюсь ей так, как истинно верующие поклоняются своим богам. Всем своим ртом. Всем своим сердцем.

И пока она растворяется в наслаждении, бесстыдно двигаясь на моём лице плавными движениями бёдер — боги… я стону прямо в неё и прижимаюсь своим твердым, ноющим членом к её ноге. Мой язык глубоко проникает в её дырочку, и в тот же миг я кончаю прямо в штаны, чувствуя, как член судорожно пульсирует от разрядки.

— Чёрт, ты божественна на вкус, — рычу я, всё ещё двигая бёдрами.

И это окончательно лишает её контроля.

Когда она срывается…

Когда рассыпается на части, произнося моё имя, пока её бедро дрожит у моего плеча, а пальцы крепко сжимают мои волосы…

Она целиком принадлежит мне.

Я не упускаю ни единой капли её наслаждения, лаская её языком, пока последние волны удовольствия окончательно не стихнут.

Тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, я не поднимаюсь. Так и остаюсь на коленях, обнимая её за бёдра, прижавшись лбом к мягкому изгибу её живота и просто вдыхая её запах. Её пальцы медленно и нежно перебирают мои волосы. Я чувствую, как быстро бьётся её сердце. Живое. Настоящее.

— Богиня… — едва слышно шепчет она. — И как мне пережить тебя?

Самодовольная улыбка сама появляется на моих губах.

Я сглатываю.

— Позволь мне кое-что сказать.

Я не открываю глаз. Так и продолжаю прижиматься к ней лицом, собираясь с силами. Её рука замирает в моих волосах.

— Я приму всё, что ты захочешь мне дать, — тихо говорю я. — Любую часть тебя. Пусть даже самую крошечную. Всё, чем ты готова со мной поделиться… я приму. И этого мне будет достаточно. Лучше иметь хотя бы частичку тебя, чем не иметь совсем ничего.

Мои руки крепче смыкаются вокруг её талии.

— Когда я пришёл сюда, я уже всё потерял. Я переступил ворота этого дворца, не имея ничего. Ни семьи. Ни дома. Ни единой причины встречать новый рассвет.

Я открываю глаза и поднимаю голову, чтобы посмотреть на неё. На женщину, которая вытащила меня из могилы, даже не подозревая об этом.

— Иметь тебя, Сера… хотя бы крошечную частицу твоего сердца… — это гораздо больше, чем я когда-либо надеялся обрести снова. Надежду. Любовь. Хоть какую-то причину продолжать жить.

По её щекам катятся слёзы, серебрясь в тусклом свете.

— Я не смогу уйти отсюда без тебя, — говорю я. — И не смогу жить без тебя. За стенами этого дворца для меня нет жизни. Всё это не имеет ни малейшего смысла, если в ней нет тебя. Поэтому если придётся… если мне придётся остаться в этой клетке, до конца своих дней носить этот колпак с бубенцами и играть шута в этой позолоченной тюрьме только ради того, чтобы быть рядом с тобой… значит, так тому и быть. Я с радостью вынесу всё это, лишь бы быть рядом. Лишь бы защищать тебя.

Я мягко, словно читаю молитву, прижимаюсь губами к шёлку на её животе.

— Моя королева.

Долгое время она ничего не отвечает. Лишь смотрит на меня сверху вниз, обхватив ладонями моё лицо. Слёзы свободно текут по её щекам. И в её тёмных глазах я вижу, как что-то наконец ломается. Будто открывается последняя запертая дверь. Будто рушится последняя стена, которую она всё это время возводила между нами.

— Не говори таких вещей, — едва слышно шепчет она. — Там, откуда я родом, клятвы не дают легкомысленно.

— Скажи мне, какой богине я должен принести эту клятву, и я поклянусь ей прямо сейчас.

Я поворачиваю голову и прижимаюсь губами к её ладони.

Тогда она опускается рядом со мной, становясь на колени, пока наши лица не оказываются на одном уровне. Её руки обвивают мою шею. Она держится за меня так, будто мира за пределами этой пыльной библиотеки не существует.