Под моими заляпанными грязью сапогами каменный пол кажется неровным. Каждый шаг отдаётся эхом, а потускневшие бубенцы на моём колпаке грубо бренчат, вспыхивая в лучах света, льющегося из высокого арочного окна. С каждым шагом я оставляю грязные следы на девственно чистом королевском полу. И какая-то мелочная часть меня злорадствует.

Тот же самый распорядитель объявляет меня, или пытается это сделать, запнувшись и вопросительно вскинув бровь в мою сторону.

— Ваше имя? — спрашивает он, занеся перо над пергаментом.

Я уже открываю рот, чтобы напомнить, что только что назвал его, когда понимаю: он спрашивает сценическое имя. Шутовское имя. Что-то необычное.

— Рен, — отвечаю я. — Просто Рен.

Нет никакого смысла сообщать ему больше. Стоя здесь, перед королём, сжимая кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, я хочу, чтобы именно это имя запомнили, как имя человека, положившего конец правлению самодовольного ублюдка.

Даже если теперь мне придётся убить его голыми руками.

Глядя прямо в прищуренные голубые глаза Алдрика, на его губы, тронутые самодовольной усмешкой, я чувствую, что смогу.

К тому же через минуту я всё равно буду мёртв. Так какая теперь разница?

— А теперь перед вами, — громко объявляет распорядитель, и его голос разносится по всему залу, — Просто Рен. Э-э… шут.

Пауза говорит сама за себя. Он посмотрел сначала на меня, потом на мой костюм и явно не смог произнести слово «шут» без колебания. Несколько придворных тихо посмеиваются. По залу пробегает шёпот. Я ощущаю их оценивающие взгляды, словно лезвия, впивающиеся мне в спину.

Пока я иду к центру зала, взгляд сам собой поднимается к возвышению из тёмного камня, где тремя ступенями выше на своём троне сидит чёртов король.

Сам король Алдрик Вэльстром из Крейвенхолта.

За всю свою жалкую жизнь я ни разу не был так близко к нему. Он выше, чем я ожидал, и крепче. Признаюсь, молодого короля, которого всю жизнь холили и лелеяли, я представлял более хрупким, более слабым. Неважно. Пусть я истощён и не обладаю такой же развитой мускулатурой, в моём иссохшем сердце ненависти хватит, чтобы справиться с десятком таких, как он.

На голове у него покоится корона поверх белокурых, почти серебристых волос. Такие же волосы были у покойной королевы-матери. Глаза светло-голубые, с тёмно-серым ободком вокруг радужки. Одетый в тёмно-багряное с золотом, он небрежно держит в одной руке кубок и лениво, из-под полуопущенных век, наблюдает за тем, как я приближаюсь.

Я возненавидел его сразу же.

И раньше ненавидел — безликого короля, чьи налоги высасывали жизнь из деревень. Но теперь, увидев его во всём этом непомерном великолепии, утопающего в роскоши, я почувствовал, как моя ненависть отрастила острые клыки.

Моя рука дёргается вдоль бедра. Я жалею о потерянном ржавом кинжале. Может, стоило бы затолкать ему в глотку один из этих бубенцов и посмотреть, как он будет ими давиться. И тут я замечаю свой шанс всего в паре шагов от себя. На подносе лежит столовый нож. Я осторожно начинаю смещаться к нему, готовый схватить его.

Но стоит моему взгляду упасть на трон слева от короля, как я замираю.

И мир уходит у меня из-под ног.

Принцесса сидит на троне по размерам чуть меньше его. Чуть ниже.

Она совсем не такая, какой я её представлял.

Я слышал городские слухи о ней, о её мрачном владении и тёмных делах, которые там творятся. Пытаясь описать её, мужчины в таверне называли её красивой и печальной. Но ни одно из этих слов не подходит. Они даже не принадлежат тому же языку, что и это божество, на которое я сейчас смотрю.

Принцесса Серавин бледная, темноволосая и неподвижная, будто высечена из чего-то столь же эфемерного, как лунный свет и скорбь. На ней надето, похожее на траурное, чёрное платье, словно она приехала в это королевство оплакивать чью-то утрату. В её шелковистых волосах покоится изящная корона из тёмного серебра и аметистов, а руки спокойно сложены на коленях, неподвижные. Будто перед всеми находится отголосок девушки, которая давно перестала жить.

Я перестаю дышать. Один её вид уничтожает меня прямо на месте.

Будто она пытается стать настолько маленькой, настолько тихой, чтобы мир наконец забыл о её существовании.

Невозможно.

Потому что её глаза…

О, небесные ангелы.

Её глаза тёмные. Глубокие. Опустошающие. Подведённые дымчатого цвета косметикой, из-за которой кажется, будто под ними залегли синяки. Они смотрят прямо сквозь меня. До самого, будь оно всё проклято, сгнившего костного мозга. В них столько призраков, словно она оставила саму себя где-то бесконечно далеко отсюда.

Я с трудом сглатываю.

Остановившись у подножия возвышения, я упускаю возможность незаметно забрать нож. Я больше не двигаюсь. Не дышу. Весь двор наблюдает за мной. Король наблюдает за мной. Распорядитель кашляет. Этот кашель словно кричит:

«Выступай, дурак».

Я должен что-то сделать. Пошутить. Кувыркнуться. Сделать колесо. Что угодно. Нужно лишь выиграть немного времени, чтобы придумать настоящий план…

Вместо этого я кланяюсь.

Это совсем не изящный и не отработанный поклон. Слишком глубокий. Неуклюжий. Одну руку я прижимаю к груди, бубенцы же на моём колпаке жалобно позвякивают, словно в знак протеста. Но кланяюсь я не ему.

Где-то глубоко под грудиной я вдруг понимаю: если бы эта принцесса прямо сейчас приказала мне опуститься на колени, я бы опустился.

Выпрямившись, я успеваю подхватить колпак, прежде чем тот слетит с головы, и снова встречаюсь взглядом с этими неземными тёмными глазами. Впервые с того момента, как я вошёл в зал, они смотрят прямо на меня. На её лице всё та же странная меланхолия, о которой говорилось в объявлении.

И вдруг я понимаю, что больше всего на свете хочу прогнать её. Заставить её улыбнуться.

Я и правда дурак, стоящий перед ней в шутовском тряпье, принадлежавшем покойнику, в сапогах, перепачканных грязью, и смотрящий на неё так, словно она — первый вдох, который мне удалось сделать за много дней. Первое настоящее, что я увидел за целую вечность.

И, боги помогите мне, так оно и есть.

— Ну? — произносит король. Его низкий голос густо пропитан вином и насмешкой. — Продолжай, шут.

Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы.

Тишина затягивается. Один придворный смеётся. За ним другой. Я чувствую, как жар медленно поднимается по шее, а где-то на самом краю сознания та часть меня, что ещё способна мыслить здраво, отчаянно вопит, чтобы я подчинился этому приказу в последний раз и наконец сделал то, зачем пришёл.

— Я… э-э… — Я прочищаю горло. — Вообще-то я кое-что подготовил. Это было… — Я неопределённо машу рукой, будто пытаюсь поймать слова прямо из воздуха. — Это должно было быть смешно.

По залу снова прокатывается смех. Не вместе со мной. Надо мной.

— Правда в том, — слышу я собственный голос, слишком живой, слишком неотёсанный для этого позолоченного зала, — что на самом деле я вовсе не шут.

Смех обрывается. Король медленно приподнимает одну светлую бровь.

— Этот шутовской наряд я купил два дня назад на последнюю монету, что у меня оставалась. Бубенцы звучат ужасно. От колпака несёт так, будто в нём что-то сдохло. И, по-моему, так оно и есть. — Я дёргаю за потрёпанный воротник. — Жонглировать я не умею. Кувыркаться тоже. Однажды я попытался рассказать шутку в таверне, и один мужик запустил мне в голову картофелиной. Попал прямо сюда. — Я показываю на висок. — До крови. Картофелина, в смысле. Не шутка. Шутка умерла позорной смертью.

Никто не смеётся.

Но принцесса едва заметно вздрагивает уголками губ. Совсем чуть-чуть. Лёгкое движение в уголке её чуть припухшего рта, настолько слабое, что мне могло показаться.

И что-то вспыхивает у меня в груди. Что-то безрассудное.

Двор по-прежнему молчит, пустые взгляды устремлены на меня. Возле возвышения человек с хорьковой физиономией в дорогом шутовском костюме наблюдает за мной, сузив маленькие колючие глазки. На лице короля веселье сменилось холодным раздражением, словно он пытается решить, кто перед ним — хитрец или просто дурак.