На первых страницах Тай Юань подсчитывал остатки сушёных трав, отмечал, где со свода капает вода и какими тропами можно обойти камнепады. Он разбирался с бедами по мере сил и, судя по этим записям, ещё надеялся найти выход. С каждым месяцем почерк менялся.

«Они пришли на сороковой день после падения купола. Из нижних провалов поднялись твари, которых никто из нас не видел во время исследования Разлома. У них нет глаз, нет шерсти, их тела текут, словно сырая глина, а пасти распарывают камень. Они не охотятся ради мяса. Они идут на тепло духовных жил. Погасшие Маяки теперь собирают вокруг себя сотни этих созданий. Прежние безопасные тропы больше не существуют, ущелья затянуло пепельным туманом, растворяющим плоть за считанные часы. На открытом воздухе давление Разлома возрастает втрое. Мое Ядро гудит от перегрузки каждый раз, когда я делаю шаг из пещеры…»

Мин перелистнул страницу. Читать дальше становилось жутко. Битва за Небесные Врата, состязания кланов, напыщенные речи патриархов в Чияне — всё это приходилось на короткую передышку, которую давал Разлом. Раз в пятьдесят лет он ненадолго затихал и впускал людей во внешние чертоги. Потом Врата закрывались, купола гасли, а на тропы выходили твари, способные загнать в пещеру мастера позднего Ядра. Вот что ждало каждого, кто опоздает к выходу. Тай Юань прожил среди этого ужаса годы, один, без чьей-либо помощи. Мин с трудом представлял, каких сил ему это стоило.

К шестому году мечник всё чаще писал о доме.

«Я пытался вспомнить сегодня, как звучит смех Ваньин. Звук ускользает. Сколько бы я ни закрывал глаза, в памяти остается лишь шелест ядовитого ветра по этим черным камням. Позже мне показалось, что я услышал голос сына из темного прохода. Шагнул в туннель с мечом наголо, но там ждала лишь слепая тварь с шестью лапами. Я слышу их голоса только во сне, и каждую ночь они говорят чужими, изломанными интонациями…»

Дальше Тай Юань исписал целые страницы одним и тем же. Каждое утро он заставлял себя вырезать на камне у изголовья имена жены и сына. Проснувшись, проверял, помнит ли их, может ли ещё назвать тех, ради кого продолжает жить. Мин посмотрел на исписанную стену. Тай Юань боролся за собственный рассудок.

На девятнадцатом году в дневнике зиял пробел длиной в несколько месяцев. Тай Юань вернулся к записям на странице, которую испачкал бурой кровью.

«Нижние стоянки пали. Твари научились пробивать каменные затворы, выжигая породу кислотой. Пришлось отступить к Последнему Маяку. Здесь холоднее всего, зато древние монолиты все еще хранят остаточную тяжесть и отпугивают стаи. Силы на исходе. Мое Ядро покрылось трещинами, каналы пересохли. Если Врата не откроются в этот сезон, я…»

Последнюю запись он оставил на двадцатом году. К концу у Тай Юаня почти иссякли силы. Он всё ещё пытался писать, но рука дрожала.

«Двадцать зим. Врата не раскрылись. Небо молчит. Пепел стучит в скалу. Простите меня. Ваньин… Шао… я не…»

Дальше Тай Юань успел вырезать лишь часть иероглифа. Остриё соскользнуло и оставило поперёк него косой порез. Мин молча перечитал последние слова, всё ещё держа тетрадь раскрытой перед собой и Тай Цзином. Мечник вцепился в пустые ножны своего прежнего меча до белизны в пальцах. Смотреть на останки прадеда ему сейчас было тяжело.

Су Лин поправила на плечах чёрный шёлковый халат Мина и подошла к очагу. Под ногой у неё хрустнули остатки циновки. Она осмотрела миски в золе и зарубки на стене, потом задержала взгляд на останках хозяина. Всё здесь убеждало её в одной мысли.

— Этот край создавали не ради испытаний молодых мастеров, — произнесла она. — И не ради сокровищ древних царств. Кто-то очень могущественный выстроил эту клетку, чтобы любая жизнь, попавшая за порог, медленно и неотвратимо сгнила во тьме.

Мин сложил тетрадь. Он обдумывал слова Су Лин. Врата исправно впускали мечников и копейщиков. Сюда приходили могучие мастера тела вроде Бао Ту, огненные практики Секты Багряного Неба. А в самом сердце Разлома лежала разрушенная Академия Божественного Символа. Белая стела с Единой Чертой всё ещё стояла среди руин, библиотеки пепельное пламя выжгло дотла. Мин всё отчётливее видел за этим охоту именно на начертателей. Их древнее искусство кому-то мешало настолько, что тот превратил целую землю в кладбище. Уничтожал и самих мастеров, и знания, через которые другие могли добраться до истинных законов мироздания. И последствием этого уничтожения стал этот Разлом.

Тай Цзин выдохнул, подошёл к останкам прадеда и снова опустился на колени. Сложив ладони, он трижды коснулся лбом камня у его ног. Тай Цзин отдавал последние почести великому воину своего рода.

— Покойся с миром, прадед, — произнес Тай Цзин. — Твой клинок вернется под солнце.

Он протянул правую руку к «Лазурному Рассвету» и взялся за шершавую оплётку рукояти. Из ножен рванул лазурный свет.

В стали ещё жило Намерение Тай Юаня. За двадцать лет борьбы меч впитал его ярость и тоску по дому, впитал упорство, с которым хозяин цеплялся за жизнь. После его смерти клинок ещё полвека охранял тело и сам рубил тварей, добравшихся до убежища. Когда запас ци оскудел, оружие замерло в ножнах. Теперь чужое прикосновение разбудило остатки силы, и старое Намерение встретило пришедшего так же, как встречало чудовищ.

Волна ударила Тай Цзину в грудь и отбросила к противоположной стене. Он врезался в камень, повязка на левом плече лопнула, и свежая кровь залила ткань. Мечник сполз на пол, судорожно хватая ртом воздух. «Лазурный Рассвет» сам вылетел из ножен, вонзился в низкий свод и задрожал. Вокруг лезвия закрутился лазурный вихрь, порывы силы оставляли зарубки на стенах.

Мин вскинул «Драконий Хребет» и закрыл собой Су Лин. Десяток мелких лучей ударил в кость, но ядро посоха рассеяло их прежде, чем они успели добраться до раненой девушки.

«Там сидит слепая ярость, парень, — проскрежетал Гу Лань в сознании Мина. — Старый след Намерения не видит крови потомка. Он помнит только когти тварей и бесконечную осаду. Попробует взять силой — меч выпьет из него остатки жизни и размозжит грудину!»

Тай Цзин оттолкнулся ладонью от стены и встал. Он сплюнул, покачнулся, но удержался на ногах. Мин шагнул к нему и протянул руку к плечу. Мечник мотнул головой, показывая, что хочет справится сам. Он смотрел на клинок без страха. Злости на оружие прадеда он тоже не испытывал. Сталь продолжала защищать человека, который давно умер.

Мечник вернулся под дрожащее лезвие. Он погасил собственную ци, открыл меридианы и опустил руки вдоль тела, давая утихнуть силе Серебряного Ядра. Затем поднял глаза на «Лазурный Рассвет».

— Ты защищал его покой слишком долго. Но прадед умер. И я не стану ломать тебя силой, подчиняя своей воле.

Тай Цзин шагнул ближе. Мелкие лезвия из Ци рассекли кожу на щеке, из свежих царапин выступила кровь. Он выдержал порыв и продолжил говорить, обращаясь к Намерению, которое прадед оставил в своём оружии.

— Он хотел вернуться домой, к тем, кого любил. Я принимаю эту ношу. Я вытащу к Вратам каждого, кто останется позади, или лягу рядом с тобой. Позволь мне закончить твой путь.

Мечник поднял окровавленную ладонь и дотянулся до рукояти. Тай Цзин сомкнул пальцы на оплётке, и вихрь стих. Мелкие лезвия силы, ещё миг назад рассекавшие воздух, исчезли. «Лазурный Рассвет» отозвался негромким звоном и сам вышел из трещины. Тай Цзин удержал его в ладони, чувствуя, как от клинка по истощённым меридианам растекается тепло. Родовое Намерение приняло его, и теперь уцелевшая сила прадеда поддерживала наследника. Мечник опустил оружие и вложил его в ножны прадеда до щелчка гарды.

Мин кивнул и принялся разбирать очаг, чтобы освободить место для могилы. Пока он копал, Тай Цзин собирал кости прадеда. Начертатель вырыл яму поглубже, и мечник вместе с Су Лин уложил на дно останки. Они укрыли их камнями очага, придавили сверху тяжёлыми кусками сланца. На всё ушёл час. Тай Цзин достал кинжал и вырезал на надгробии имя Тай Юаня с короткой эпитафией.